И вдруг все сидевшие в кафе начали аплодировать – сначала только женщины, потом и мужчины. Аплодировали, поздравляли, поднимали бокалы, а официант принес еще одну бутылку вина – за счет заведения. Лия, вся красная, уткнулась Максу в плечо, а Ада Львовна громко произнесла, разведя руками:
– Вот так и становишься бабушкой!
Первое, что я вижу, придя на работу, – некролог. Белый прямоугольник формата А2 с фотографией в черной рамке и приличествующим случаю текстом. Фотографию могли бы найти и получше, думаю я, медленно приближаясь к стене с некрологом. Мне кажется, я иду по тонкой проволоке над пропастью и вот-вот упаду – ноги дрожат, и в ушах звенит. Печатные буквы расплываются у меня перед глазами, да я и не пытаюсь читать текст – я вглядываюсь в фотографию, стараясь поверить, что Казачка все-таки умерла. «Казачка» – ее музейное прозвище. Казакова Екатерина Александровна, жена моего возлюбленного. Слово «возлюбленный» нравится мне больше, чем «любовник» – в нем есть что-то возвышенное, поэтическое… библейское! О, ты прекрасен, возлюбленный мой, и любезен; и ложе у нас – зелень; кровли домов наших – кедры, потолки наши – кипарисы…[1]
Не помню, когда именно я узнала, что Казачка – жена Вика. Моего Вика! Нет, я сразу поняла, что он женат: обручальное кольцо на безымянном пальце трудно не заметить. От кого я узнала про Казачку? Что не от него, это точно. Вик никогда ничего не рассказывал о своей семье, а я и не спрашивала. Мне кажется, это произошло само собой – впиталось из воздуха, пронизанного музейными сплетнями, просочилось в сознание и ударило в сердце. Я, конечно, думала о жене Вика, пытаясь представить, какая она. Но чтобы ею оказалась Казачка…
Высокая, статная, с гордо поднятой головой, отягощенной тяжелым пучком темно-каштановых волос, она действительно была из тех женщин, что коня на скаку остановят и в горящую избу войдут. В музее ее боялись и уважали: умная, целеустремленная, резкая на язык, безжалостная. Полная противоположность мне: хрупкой, бледной, темноволосой, тихой и застенчивой девушке с печальными глазами. Вик говорил, я очень похожа на молодую Джоан Баэз. Действительно, что-то есть общее. Только улыбка у меня не такая обаятельная.
Впрочем, когда он впервые сравнил меня с Джоан, я знать не знала, кто она. Вик подарил мне пластинку 1960 года издания, довольно редкую, заигранную теперь чуть не до дыр. Хотя я давно уже слушаю музыку в формате mp3, пластинка Джоан выручает меня в минуты тоски: я достаю из шкафа старый проигрыватель и прокручиваю все композиции подряд, от «Silver Dagger» до «El Preso Numero Nueve», а потом еще раз и еще. Но самая любимая – «Donna Donna»! Эту песню я готова слушать бесконечно и даже поставила ее себе рингтоном на мобильник.
Когда мы познакомились, Вику было тридцать восемь, а мне двадцать два.
Теперь тридцать восемь мне.
Вик был моим оппонентом при защите диплома. Тема не его, но прежний оппонент заболел, а другого специалиста не нашлось, и я долго дозванивалась до Старикова Виктора Ингваровича – ну и отчество, язык сломаешь! А потом потащилась с распечатанным текстом к нему в институт. Не скажу, чтобы я тут же и влюбилась – я ужасно стеснялась и от смущения даже видела его плохо, но обратила внимание на руки: изящные, с длинными музыкальными пальцами. Он полистал мой опус, вздохнул и сказал: «Ну хорошо, постараюсь осилить. Когда вам нужен отзыв?»
Я безумно волновалась на защите и заметила Вика, только когда он сел рядом со мной. Я защищалась третьей – всего нас было пятеро. «Не переживайте вы так! Все будет хорошо!» – мягко произнес он и на мгновенье накрыл мою дрожащую руку своей теплой ладонью. Саму защиту я не помню совсем – очнулась за столом с бокалом в руке: на кафедре устроили маленький праздник. Я отпила глоток красного вина и подняла глаза – Вик смотрел на меня, чуть улыбаясь, но тут же отвел взгляд. До метро мы шли вместе, и только на пересадке я догадалась, что Виктор Ингварович меня провожает! Не помню, о чем мы разговаривали и разговаривали ли вообще. Он довел меня до подъезда – мы постояли немного, потом он наклонился ко мне и… поцеловал в щеку:
– Поздравляю вас! Вы молодчина и умница!
– Спасибо вам большое, – растерянно выговорила я, покраснев.
