— У меня пока всё, если быть до конца честным, — ответил лейтенант. — Я, конечно, стараюсь никогда не говорить всей правды и не раскрывать карты, но здесь и сейчас говорю, как есть. Я в тупике. Мне не понятна природа того, что могло связывать Белякова, вас, вашу бывшую жену и Русенцову.
— Я бы не стал включать сюда Белякова, — скептически сказал Платонов. — Мне тоже его роль непонятна. Но вот этот треугольник — я, Лариса и Вера Михайловна, — он существовал уже давно. И мне казалось, что в какой-то момент он перестал существовать. По крайней мере, для меня точно. Да и для Ларисы, пожалуй, тоже. Но она зачем-то решила его возродить, не ставя меня в известность.
Виктор прикусил губу, размышляя о причинах, заставивших Ларису разыскивать Русенцову. Он и в работе, и в жизни старался использовать академический подход, идя от простого к сложному — так что в отношении Ларисы Платоновой ему было всё предельно ясно. Но он боялся признаться себе в этом и молчал, потирая виски кончиками пальцев, не в силах заговорить с Потехиным о том, что случилось в его жизни восемь лет назад.
Лейтенант смотрел на него с нескрываемым интересом. Виктор не смог долго выдерживать этот живой любопытный взгляд и отвёл глаза.
Говорить ему не хотелось. Не потому, что он боялся каким-то образом подставить себя или Ларису — просто это тема, о которой говорить было не принято. Молчание помогало ему жить — но оно не означало, что Виктор забыл, нет. Оно просто не давало прорваться плотине воспоминаний…
В дверь постучали. Платонов увидел заглядывающую к ним санитарку.
— Там «Скорая», — сказала она, оглядываясь назад. — Какая-то странная. Пациент вас просит выйти на улицу. Говорит, заходить не будет, пока вы не выйдете.
Она помолчала, потом вошла внутрь, закрыла дверь и тихо сказала:
— Но я бы лучше не выходила.
Потехин встал и сделал к ней пару шагов:
— Это ещё почему?
Санитарка пожала плечами, не ответив на вопрос, но потом всё-таки произнесла:
— Наши пациенты после ожогов вокруг машины не бегают.
Она посмотрела на Потехина так, словно удивлялась, как можно это не понимать, а потом вышла.
— Я её полгода Таней звал, — сказал Платонов, когда за ней закрылась дверь. — А она Олей оказалась. И ведь всё равно приходила, когда звал. То цветы полить в ординаторской, то мусор вынести.
Он сам не понимал, зачем говорит это Потехину, хотя ответ был максимально прост — ему не хотелось выходить. Платонов чувствовал, что там, на улице, происходит сейчас что-то ничуть не менее странное и неожиданное, чем фотография Ларисы, появившаяся в руках лейтенанта во время обсуждения Вадима и смерти Русенцовой.
Перед тем, как направиться за санитаркой, Виктор выглянул в окно, что выходило практически на пандус, и увидел стоящую рядом с жёлтым микроавтобусом «Скорой» Полину. Непонятно было, куда она смотрит, но что-то в её позе не понравилось Платонову — Кравец медленно отступала назад, в сторону угла корпуса ожогового отделения. В одной руке она сжимала фонендоскоп, в другой телефон.
До ушей Платонова донёсся крик, приглушенный пластиковым окном — ни слова было не разобрать. Он увидел, как Полина вздрогнула и замерла — и этот её испуг, эта поза оловянного солдатика с руками по швам вывели его из себя. Он рванул дверь палаты, потом уже в коридоре, царапая пальцы, щёлкнул магнитным замком и оказался на пандусе. В спину ткнулся Потехин, выскочивший следом.
Виктор успел увидеть только испуганные глаза Полины, жёлтое пятно машины и какого-то человека возле кислородной площадки.
Потехин крикнул: «Стой!», рванул Виктора за плечо так, что пуговицы на халате полетели в стороны, и швырнул его себе за спину в проём двери. Последнее, что увидел Платонов, больно ударившись плечом — как лейтенант тянет пистолет из заплечной кобуры.
Крик, выстрел, вспышка.
Волна. Удар. Темнота…
Платонов долго не мог себя заставить войти в реанимацию. Остановился у поста, посмотрел листы назначений. Увидел на одном из них фамилию «Потехин». Значит, на втором, под ним, должна быть «Кравец».
Его заметили. Санитарка, сидевшая на маленьком диванчике с телефоном в руках, встала, соблюдая субординацию и продолжая коситься в экран. Виктор посмотрел на неё непонимающе, потом сообразил и махнул рукой. Она с облегчением села и уточнила:
— Сейчас нет никого, врачи все в ординаторской.
Платонов сделал ещё несколько шагов, открыл дверь в зал — и замер в проёме, потому что не представлял, что увидит и как ему потом с этим жить. В дальней палате что-то пикнуло несколько раз, он услышал звук, напоминающий сдавленный кашель с шипением и свистом. Там лежал лейтенант.
Рядом с дверью, в ближнем клинитроне, он увидел Полину. Виктору очень хотелось, чтобы она сейчас спала — так и было. Он аккуратно протиснулся в не полностью открытую дверь, осторожно посмотрел в её сторону.
