Первое, что он понял сразу — рыжих волос больше не было. Кириллов, непреклонный в своих принципах, убирал у пациентов всё, что могло создавать проблемы при наличии ран на голове и шее. У Полины теперь был очень скромный мальчишеский «ёжик»; через него перекинули повязку, закрывающую почти всю левую половину лица. Дышала она самостоятельно; Платонов бы не хотел видеть у неё трахеостому и тянущиеся к аппарату шланги.
Он медленно обошёл клинитрон со стороны окна, остановился у головы. На тумбочке лежал телефон, рядом с ним упаковка влажных салфеток. От высокой стойки из четырёх инфузоматов к её подключичному катетеру были подключены два. Рядом стояла капельница с «Плазмалитом».
Полина лежала под тонким одеялом; из-под него выглядывала высохшая бурыми пятнами повязка на шее и левом плече. Виктор знал, что там, ниже, под одеялом.
Там не было руки, почти по локоть. Лазарев ампутировал ей предплечье через сорок минут после взрыва, когда Платонов лежал в том боксе, где совсем ещё недавно мирно беседовал с Потехиным.
С Потехиным, который умирал сейчас в десяти метрах от Полины.
Виктор положил руку на резиновый уплотнитель клинитрона и невидящим взглядом смотрел на клетчатый узор одеяла. Противоожоговая кровать очень тихо шумела под Полиной, едва заметно вибрируя. Внезапно на тумбочке зажужжал и медленно пополз телефон. На экране высветилось «Мама».
Полина открыла свободный от повязки правый глаз и посмотрела вверх. Платонов машинально отклонился назад, чтобы не попасть в поле её зрения. Ему до конца было непонятно, зачем он в таком случае здесь, но это было выше его душевных сил — заговорить сейчас с ней.
Глаз закрылся, дыхание выровнялось, но телефон не сдавался. Виктор медленно протянул к нему руку и перевернул экраном вниз. Жужжание прекратилось. Со стороны Потехина снова донёсся сдавленный кашель. Виктор повернулся к нему, прислушался, потом всё-таки подошёл.
Диагноз лейтенанта был ему известен. Надежд особо никто не высказывал; Кириллов давал ему два-три дня, не больше. Потехин с первого же дня оказался на ИВЛ, быстро потребовал норадреналин и потихоньку уходил, цепляясь за эту жизнь зубами и кончиками сгоревших пальцев. Виктор обогнул его кровать и встал у подоконника, на котором сидел, когда разговаривал с умершей уже Русенцовой. Автоматически оглядел аппаратуру и инфузоматы, отметил низкое для инотропной поддержки артериальное давление, частый пульс, медленно падающую сатурацию; увидел, как по желудочному зонду поступает «Нутризон», как льётся очередная доза крови…
Ночью дежурный хирург боролся — именно боролся, потому что на это ушло почти сорок минут — с кровотечением, развившимся со всей поверхности лампасных разрезов. Где-то прижигали, где-то прошивали; гемоглобин к утру сильно просел, потребовалось переливание.
Потехин лежал в обновлённых ночью, но уже расцветших красно-коричневыми пятнами повязках. Он открывал и закрывал глаза, но это не был взгляд человека в сознании. Глаза метались по сторонам, временами встречаясь с Платоновым, но не реагируя на него.
Виктор вспомнил, как разговаривал здесь с пустым клинитроном, и понял, что сегодня все слова застряли в горле. Он ничего не может сказать парню, что выдернул его фактически из эпицентра взрыва. Ничего не может сказать и уже не в силах помочь. С несуществующей Русенцовой он мог говорить долго, а вот с этим реальным, пока что живым человеком мог только стоять рядом, молчать и думать о том, что скоро придётся писать посмертный эпикриз.
«Что там указать? Что Потехина звали Коля и ему было двадцать девять лет. И тридцать ему уже не будет. Что он был хорошим сотрудником. Умным, внимательным, серьёзным. Наверное, он никогда в жизни не стрелял в людей — до того дня. И вот надо же, пришлось. И что спас он двух докторов, один из которых и пишет сейчас эти строки, а непосредственной причиной смерти стало нелепое стечение обстоятельств и больной на голову студент…»
«Раненый уже убит, но ещё не умер», — говорили в Академии про травмы, подобные той, что получил Потехин. Почти семьдесят процентов глубоких ожогов не оставляли надежды на выздоровление. Они усугублялись термоингаляционной травмой, несколькими сломанными рёбрами, раздробленным правым коленным суставом и сотрясением головного мозга. Лопатин, осмотрев пациента, сказал, что для полного комплекта не хватает только закрытой травмы живота и что он удивлён, почему лейтенант до сих пор жив.
Пришла дежурная сестра со шприцем в руках, взглянула на Платонова, открыла одну из канюль на подключичном катетере, ввела кубик какого-то лекарства; умелым движением, практически не глядя, накрутила пробочку обратно, вышла. После инъекции Потехин перестал дёргать руками и успокоился. На перевязку сегодня лейтенанта не брали; завтра, если доживёт до утра, планировали взять на операцию. О благоприятном прогнозе никто не говорил; просто составляли план так, будто всё это случится, несмотря ни на что. И при этом понимали, что погибнуть Потехин мог в любую минуту…
