— Анатолий Александрович, вы же понимаете, это кафедра сгоревшей кожи. Они там в каком-то своём мире живут. Сегодня две пластики из отделения и одна реконструкция. И причём одна из пластик у вас, Виктор Сергеевич. Что вы так удивляетесь?
Кравец не удержалась и засмеялась. Виктор хотел провалиться куда-то в подвал, но молча сел и закинул ногу на ногу, напоминая нахохлившегося воробья. Давно он так не позорился при пусть и не очень большом стечении народа, но в присутствии женщины, чьё внимание его интересовало.
Реброва уже никого не слушала, что-то помечая в блокноте. Профессор, удовлетворённый полученной информацией, предложил пройти на обход в реанимацию. Виктор немного подождал, пока зал покинет большинство людей, надеясь, что Кравец, сидевшая у двери, вышла уже в числе первых — ему не хотелось встречаться с ней после такого глупого позора. Так и получилось — когда он направился к выходу, её в зале уже не было.
Платонов угрюмо осмотрелся в опустевшем после утренней конференции коридоре и, глядя под ноги, побрёл в отделение. Из мрачного состояния его ненадолго вывело сообщение в WhatsApp от Потехина:
— «Добрый день. Есть вопросы. Могу сегодня подойти после обеда?», — прочитал Виктор. — Почему бы и нет.
Он написал примерное время, когда освободится из операционной, причём взял на всякий случай с хорошим запасом — в их работе нельзя было ничего планировать с точностью до минуты. Потехин коротко ответил: «Ок».
Первым на реконструкцию отправился Лазарев. Пациентом у него был восьмилетний ребёнок, чьи родители, разжигая костёр в лесу около года назад, чересчур увлеклись поливанием огня керосином. Пластиковая бутыль воспламенилась по струе, отец в страхе взмахнул рукой — и бутылка полетела в сына.
Лазарев тогда сразу сказал: «Если дуба не нарежет в первую неделю, то, возможно, что-то из этого выйдет». Вышло. Дуба мальчишка не нарезал, держался стойко, перенёс около десяти операций, а сколько ещё было впереди, точно не знал даже заведующий. Сегодня он работал с головой (причём уже не в первый раз), зашивая под кожу очередной баллон.
Когда Платонов увидел это впервые, то отнёсся к подобной операции скептически — но когда стало ясно, что постепенное накачивание баллона даёт вполне ощутимое, хоть и не очень быстрое, растяжение кожи, то проникся этим методом. «Парус» для последующей пластики формировался очень качественный. Выкроить из него лоскут, чтобы натянуть на дефект, получалось вполне комфортно.
Мать пацана души в Лазареве не чаяла, боготворила заведующего и в точности исполняла все его рекомендации. Отец же через пару месяцев после случившегося, глядя на то, во что превратился сын и выслушав невесёлые перспективы о восстановлении в течение нескольких лет, собрал вещички и исчез в неизвестном направлении. Ситуация была, в принципе, типичная и предсказуемая — кто-то из родителей обычно терял терпение и отдалялся, и, между прочим, далеко не всегда это были отцы. Матерей, что оставляли своих детей на попечение бабушек, братьев и посторонних сиделок, было ничуть не меньше.
Вернулся из операционной Лазарев быстро — зашить баллон ребёнку для него было делом не больше тридцати минут. Он вошёл в ординаторскую, быстро просмотрел звонки на телефоне, потом поговорил с медициной катастроф и сделал себе кофе. А ещё через десять минут Балашов позвал Платонова в операционную.
Виктор отработал на каком-то странном автопилоте. Он был уверен, что всё будет долго и муторно — как обычно и случалось, когда лоскуты надо было брать с бёдер, а сажать их на спину, шею, надплечья. Слишком уж неудобно для таких манипуляций устроено человеческое тело, особенно если при этом оно ещё и находится в наркозе. Пришлось вертеть пациента, укладывая его на бок, несколько раз сменить перчатки и один раз — стерильный халат. Балашов помогал ему, как мог, подставлял упоры под руки и поясницу, следил за головой, контролируя ларингеальную маску. Лена подносила степлеры, как патроны к пулемёту; Виктор укладывал перфорированные лоскуты, сразу пристреливая их скобками и закрывая сверху раневым покрытием для надёжности.
Незаметно пролетело почти полтора часа. У Платонова болели спина, руки, шея; из перчаток, жирных от «Воскопрана», постоянно норовил выскользнуть степлер — и один раз ему это удалось; пришлось заменить на новый. В итоге дважды за операцию при помощи Балашова перевернув пациента, Виктор закрыл практически все раны, что было неожиданно, потому что изначально он планировал ещё и второй этап дней через десять. Лена подбинтовала донорские раны на ногах и закрыла марлевой рубашкой спину.
— Странный больной, — сказал Балашов, отключая севофлуоран. — Как с такими ожогами можно было обратиться на четвёртый день? Здесь же двадцать пять процентов, не меньше.
