Даже без пассажира управление этой подыхающей махиной отнимало массу килоджоулей моей энергии: педали крутились с трудом, по причине несмазанности, руль постоянно норовил уйти в сторону, равновесие еле удерживалось. Тормозная система была далека от идеала: чтобы остановиться, нужно было так сильно жать на ручные тормоза, что уходило столько энергии, будто тормозил ты не колодками, а зубами. Инертный велосипед трогался с трудом, останавливался с еще большими усилиями. Довершали картину невыносимая жара и сумасшедший трафик. Нас постоянно кто-то подрезал и гудел, а я вертел головой по сторонам, потел и скрипел — не меньше велосипеда.
Мы остановились передохнуть. С момента старта прошло минут десять-пятнадцать, не больше. За это время мы успели преодолеть километра полтора. Рикша впервые улыбнулся. Он, похоже, понял, что я неплохой парень, хоть и кажусь идиотом.
— Давай меняться обратно, — предложил он.
Я, весь потный и пыльный, отказался.
— Ничего, я уже приноровился крутить твои ржавые педали, — упрямо ответил я. — Едем сюда, — я ткнул на карте в какую-то деревушку рядом с городом — километров восемь от нашей точки. В путеводителе было сказано что-то интересное про это место, но мне было, признаться, все равно.
— Это же очень далеко, давай лучше я буду крутить.
Я продолжал упрямиться.
Было решено довести эксперимент до конца — на карте уже был нарисован остаток моего сегодняшнего маршрута. Его я планировал завершить в седле рикши. До заката было еще далеко. Однако я уже ощутимо выдохся. Но продолжал крутить педали. И это — с тощим и хлипким пассажиром, бывшим рикшей с сорокалетним стажем, который на короткий срок превратился в эксплуататора белого человека из Москвы. А что будет, если тащить какую-нибудь толстую британскую тетку с мужем, взрощенных на гамбургерах и прочей нездоровой пище? Я не стал задавать этого вопроса своему новому знакомому. Я продолжал, несмотря на нытье в ногах, крутить примитивный педальный механизм.
При подъезде к деревне меня ждало следующее испытание. К задней части нашего колесного транспорта прицепились малолетние дети, сразу штуки три.
Особо сильно нас это не замедлило, да и усилия я продолжал прилагать все те же: просто скорость стала еще ниже. Основная трудность заключалась как раз в том, чтобы разогнаться и затем выдерживать монотонность движения, бесполезность однообразного кручения несмазанных педалей. Моральная же составляющая процесса меня не пугала: я понимал, что эксперимент временный. Если бы меня заставили заниматься подобной работой сорок лет, то, наверное, я бы психологически сломался.
Покинув черту города, я ощутил улучшение своего рикшевого положения — значительно снизился трафик. Никто не гудел и не подрезал. Мы тащились по ровной дороге. Жара же никуда не делась.
Детям было весело катиться на белом человеке.
Товарищ рикша попытался было шикнуть на них.
«Пожалуй, — размышлял я, рвя педали в гору — это тоже одна из трудностей, подстерегающих велорикшу — халявщики-дети», — и попросил своего пассажира не разгонять их: до нашей точки оставалось меньше километра.
Мы доползли до деревни, название которой уже стерлось из моей памяти.
Зачем мы туда поехали — я тоже не помню. Настолько, видимо, велика была степень концентрации моего духа и тела на процессе кручения педалей, что остальные задачи и ощущения отошли на второй план и со временем все, что я увидел, услышал, прочувствовал — стерлось из захламленного моего сознания. Я просто полдня работал педалями. В памяти остался лишь скрип, щемящие икры ног и одуряющая жара.
Запомнился еще и общественный сортир, зачем-то отстроенный посреди деревни. Такой же, как и в Дели, — без дверей, козырьков: просто три стенки, покрытые битым кафелем и загаженные от длительного использования, людьми внутри и коровами снаружи. Эти коровы прогуливались вокруг, более толстые, чем их городские коллеги, поскольку вокруг в изобилии произрастала трава, кусты и деревья.
Больше я, увы, ничего не запомнил из этой деревни.
Мы вернулись в город. Скорость наша была близка к нулю. Я решил подкрепиться и заодно накормить своего друга-рикшу. Для этой цели мы купили треугольники из слоенного теста, начиненные острым горохом. В разных частях Азии эту пищу называют по-разному: эч-почмак, самоса. Индийские подавались теплыми, острыми, маслянистыми и в тарелочке из листьев — самой экологичной одноразовой посуде.
— Все, с меня на сегодня хватит, — сказал я рикше.
— Давай я довезу тебя до дома, — предложил он.
Сопротивляться я не стал: ноги отваливались. За полдня мы накрутили от силы двадцать километров.
— Сколько в среднем ты проезжаешь за день? — решил сравнить я наши показатели.
— Бывает, что и под сотню километров, — наверное, соврал рикша.
Я лишь удивленно развел руками.
— И так — сорок лет?
— И так — сорок лет, — подтвердил он.
Мы еще пообщались о жизни. Но крутить педали я больше не хотел, хоть и, наверное, мог. Вечерело. Мы подъехали к моему дому.
Я ему вручил сколько-то денег. Он слегка скривился.
«Мало, — подумал я. — Не буду жадничать».
