— Не вини себя за то, что произошло с Викторией. Даже если бы в тот момент ты находилась в Париже, вряд ли тебе удалось изменить ход событий.
— Возможно… но сомнения остались.
— Масиас не бросил бы ее.
— Да услышит тебя Господь.
С приездом Карана жизнь во дворце и в Капуртале изменилась. В этом молодом человеке было столько энергии и жизнелюбия, что его столкновение с вялым и медлительным ведением дел, традиционным для Индии, оказалось неизбежным. С нижнего этажа дворца часто доносились его протестующие крики. Как это вначале было с Биби и многими другими молодыми людьми, которые с трудом приспосабливались к жизни в Индии после долгих лет, проведенных в Англии, Каран с трудом привыкал к порядкам в родной стране. Управление здесь велось в привычном полусонном ритме, что выводило его из себя. Ему потребовалось определенное время, чтобы понять: нет смысла протестовать, поскольку в итоге ты теряешь силы и оказываешься всегда в исходной точке и, кроме того, терпишь неудачу.
Индия 1917 года, какой застал ее Каран, стала еще беднее, чем прежде. Нехватка продовольствия и инфляция, вызванная войной, создали атмосферу недовольства и волнений среди населения.
— У меня такое впечатление, что наш народ потерял доверие к белому человеку, перед которым так преклонялся, — сказал Каран своему отцу. — Война стала подтверждением тому, что европейцы могут быть такими же дикими и нерациональными, как и прочие. И если народ не будет доверять Раджу, то же самое произойдет и с установленным порядком. Индийские княжества окажутся в опасности.
— Ты преувеличиваешь. Принцы возьмут на себя всю власть, если однажды англичане решат уйти, но этого никогда не случится.
— Я так не думаю, Ваше Высочество.
— Когда закончится война, ты увидишь, что все пойдет своим чередом, — заключил махараджа.
В душе Джагатджит Сингх тоже был уверен в неизбежных переменах, но сейчас он думал не о народе, а о людях своего класса, принцах. Все его усилия были направлены на подготовку встречи махараджей, запланированную в Патиале на конец 1917 года, чтобы дать ответ на предложение, которое государственный секретарь объявил в палате общин: «Лондон готов принять как можно скорее меры для подготовки перехода Индии к самоуправлению». Принцы увидели в этом возможность получить компенсацию за свое участие в войне. Они считали себя «естественными лидерами», обладающими способностью, данной им Богом, узнавать «самые потаенные мысли и чувства народа». Вследствие этого они просили, чтобы их воспринимали «гораздо серьезнее» как политиков, и требовали «определенного участия в управлении страной». Лондон был не против, но как привести к согласию индийских аристократов, расходившихся во мнениях о форме, которую должно было принять самоуправление? Смогут ли принцы, коих в Индии насчитывалось более пятисот — бедных и богатых, прогрессивных и настоящих феодалов, — ни секунды не сомневающихся, что их власть имеет божественную природу, найти общий язык? Это было невозможно.
Каран, присутствовавший на конференции в Патиале, отдавал себе отчет, что объединить принцев для общего дела вряд ли удастся. Слишком много распрей, зависти, напряженности и соперничества. Самые либеральные — Барода, Майсор и Гвалиор — выступали за участие в правительственной ассамблее совместно с вице-королем и создание принцами федеральной палаты представителей. Но большая часть делегатов сочла это решение неприемлемым, приводя всякого рода доводы. Каран, хорошо знавший образ мышления раджей, понимал, что причиной такого решительного отказа было скорее нежелание большинства принцев сидеть на одной скамье с членами палаты, то есть с плебеями. «У этих бумажных тигров осталась только безмерная гордыня, чего явно недостаточно, чтобы управлять Индией», — думал молодой человек.
Ноябрь 1918 года. Конец войны. Капуртала праздновала вовсю, с фейерверком, великолепным приемом в
