Теперь мне стало более-менее понятно. Мало найти того, кто научит, нужно еще, чтобы было кого учить. Ранджит шел по пути Петра I, создавшего полки нового строя взамен дворянского ополчения. Но в отличие от неизвестного ему русского царя, махараджа предпочитал действовать не кнутом, а уговорами, хотя не обошлось без пролития крови. Показательный урок — вот что я должен был увидеть в ненужном штурме Пешавара. Чтобы он не сорвался из-за предложений афганцев о мире, Сингх вынудил меня отложить объявление о предложениях Махмуд-шаха.
— Сейчас мы вернемся в мою ставку. Будет совет с сердарами. Ты поприсутствуешь. В конце, по моей команде, вручишь мне письмо Махмуда.
— Как будет угодно светлому махарадже! — вежливо склонил я голову в поклоне.
Мы поскакали обратно к дому, во дворе которого уже ждали сердары. Суровые воины-ветераны, прошедшие не одну битву, увешанные оружием, в кольчугах, доспехах или куртках под цвет головных уборов. Одни в уже знакомых мне синих конусообразных тюрбанах со стальными кольцами, другие — в простых, шафрановых или бежевых, образующих угол по центру лба, или в куда более сложных, напоминающих корону с кольчужным козырьком по центру сложной конструкции из ткани. Чтобы намотать такой тюрбан, нужно потратить как минимум час, но зато он служил защитой голове. Оружие в руках воинов также отличалось разнообразием. Наряду с знакомым мне тальваром, встречались и широкие сабли, короткие копья, топорики, булавы, кинжалы-катары с двумя-тремя клинками. Держались эти воины независимо, гордо — в их системе ценностей играла роль не древность рода, а личные достоинства. Этакие бароны, для которых грабежи и убийства превратились в наследственное занятие.
«Ох, непросто будет Сингху приструнить эту вольницу, — подумал я. — Он им про Фому, а они ему — про Ерему: зачем нам твоя пехота, если и деды, и отцы с коня лупцевали афганцев, индусов и прочих моголов, кто приходил к нам с мечом?» — думал я, глядя на набирающее жаркий накал собрание вождей.
Все сидели под деревом, образовав круг. Ранджит ораторствовал на незнакомом мне языке, активно жестикулируя — маленький воин среди высоких, с прямыми спинами, убеленных сединами, покрытых шрамами бойцов, с тальварами в руках защищавших идею сикхского равенства и братства. Когда я оценил каждого, понял, что не уверен, что справлюсь один на один. Война была у них в крови, они из нее родились.
А Ранджит, их вождь? Ведь он такой же — его личная храбрость вознесла маленького сикха на вершину. Я вспомнил рассказ экс-шаха Земана, которым он меня удостоил однажды на привале по дороге в Пешавар — с трудом смог до него достучаться, с момента выезда из Кабула он пребывал в некоем отрешенном состоянии и постоянно бормотал молитвы. Афганец знал о Сингхе немало, воевал с ним, переписывался и даже готов был отдаться под его покровительство.
— Одноглазый уродец, пигмей, пьяница, сластолюбец — как только не называли его враги, — рассказывал слепой афганец. — Все правильно, он такой и есть — в детстве его обезобразила оспа, лишив зрения на левом глазе, ростом не вышел, любит приложиться к бутылке и танцовщиц из квартала развлечения Лахора… Все так… А много праведников в 13 лет открывают счет убитым врагам? Он открыл — своей рукой прикончил подосланного убийцу. Кто в 18 лет бросился, как снежный барс, во главе отряда из пятисот человек на десятитысячное войско моего генерала и справился с ним, дождавшись подкрепления? Кто в 19 лет вынудил меня уйти из Лахора, а через год забрал эту священную сикхскую столицу у недружественного мисали? Он, как комета Халлей, озарил небо Пенджаба, совершив немыслимое и объединив всех сайков под своей властью. Он! Тот самый пьяница и пигмей. А все почему? Возлюбленный сын счастья — он всегда все делал наперекор вековым устоям и выходил победителем. Мы воевали друг с другом, но никогда не были врагами. Прими мои благодарности, незнакомец, что ты везешь меня к этому светочу милосердия — в Пенджабе найду успокоение. Я твой должник.
— Ты говоришь так, словно им восхищаешься, — удивился я откровению экс-шаха.
— Посмотри на меня, — горько усмехнулся Земан. — Я все потерял, а Ранджит лишь вступил на дорогу, ведущую на самый верх. Непросто вам, урусам, будет убедить его играть под вашу дудку. Скорее это он заставит вас делать то, что ему выгодно.
«Наполеон! Махараджа Пенджаба — это Наполеон Индии! Они похожи — два недорослика, мечтающие о вершинах, другим недоступных, и плюющих на общепринятые правила», — думал я.
Так погрузился в свои мысли, что не услышал, как ко мне обратились.
— Ну же, руси-сахиб! — позвал меня Ранджит. — Закончи свою работу!
Я отмер, покраснел от смущения. Суетливо достал письмо Махмуд-шаха и передал его с поклоном махарадже.
Сердары, подобно тиграм в засаде, разглядывали меня с плотоядным интересом — наверное, как и я, прикидывали, сколько времени им понадобится, чтобы отправить меня на тот свет. Ответил им вызывающим взглядом, положив руку на рукоять камы. Мой жест вызвал одобрительные смешки.
