— Все, что ты видел в разуме Антареса. О чем он думал и что его тревожило. Абсолютно каждая мысль, которая твоему скудному сознанию могла показаться незначительной. Ты каким-то образом выдержал в себе душу звезды. И, возможно, станешь моим ключом к его уязвимости.
— Хочешь сам занять место Верховного?! Властолюбивая дрянь!
Еще один палец хрустнул, раздался звук как от лопнувшего фрукта. Кровь потекла по полу. Я снова заорал.
— Мне не нужно, чтобы какая-то пыль меня судила. Твое дело — рассказать мне все, что ты узнал от Антареса.
Острие копья вонзилось в плечо. Я изогнулся и в этот раз уже истошно завопил. Все пульсировало, на глазах проступили слезы.
— Я ничего не знаю!
Лезвие начало медленно поворачиваться, углубляясь и вырывая последние внятные мысли из головы. Пропитанная кровью одежда прилипла к коже.
— Хватит! — во всю глотку кричал я. — Правда! Не знаю! Он держал грань!
— Справедливости ради стоит отметить, что Антарес — из генума Анимера, — встрял Поллукс, который до этого стоял где-то позади.
— Я знаю об этом лучше тебя. — Зербраг холодно прищурился.
— Он видит души, знает их строение. Ему ничего не стоило отделить свой разум от слабого разума приземленного. Они же так до конца и не слились, верно?
— Мне не нужны советы Чернолюба.
Я провалился к себе в душу, лишь бы не чувствовать реальности, не видеть ее и не воспринимать. Все отражения в зеркалах исказились, словно в помехах. Я долго там сидел, забившись в угол, дрожа, зажав уши и зажмурившись, затравленно вдыхая ледяной воздух. По ощущениям, прошли часы. Мне впервые было страшно возвращаться назад. Но мир, в котором прошло не больше полуминуты, вырвал меня наружу.
Когда на руке было сломано уже четыре пальца, я был готов задохнуться от крика. Тело неистово горело. Окружение ускользало. Мне хотелось то ли заплакать от боли, то ли умереть прямо там.
— Вы тратите время, луц, — поделился своими мыслями Габиум. — Грань наверняка была. Тогда малой совершенно точно не помнит никакой лишней информации о Верховном. Но воспоминания Верховного по-прежнему могут быть частью его души. Смекаете?
Внезапно лезвие замерло. Зербраг хмуро повернулся к Габиуму.
— Осело внутри вне его ведома?
— Игнорируемые чужие воспоминания. Он же приземленный. Даже свою память отследить не может. Прекращайте попусту пытать его, луц, лучше исследуйте все напрямую.
К моему частичному облегчению, Зербраг после непродолжительных раздумий кивнул.
— Да будет так. Хотя этот способ грязнее пыток. Не хотел до него доводить. Манипуляция запрещенная.
— Вы что, не хотите возвращать малого обратно?
— Об этом речи не шло при сделке. Он всего лишь приземленный.
— Жаль.
Страж подал Зербрагу пустую стеклянную сферу. Я уставился на нее с содроганием, вспоминая, как когда-то точно так же ко мне подбирался Грей.
— Оболочка в этом деле лишняя, — произнес Зербраг, подходя. — Слишком много возни.
— Не надо, — выдохнул я в ужасе.
Зербраг решительно вскинул руку, в той загорелся манипуляционный круг: большой и сложный, он ширился с каждым тихо произнесенным словом.
Меня тряхнуло, легкие будто не могли раскрыться и яростно горели, пока в грудине тупым ножом ковыряли невидимую дыру. Оттуда забрезжил слабый свет.
— Странный цвет, — услышал я слова Поллукса сквозь шум в ушах. — У приземленных же фиолетовый, а не голубой. Аномалия после Антареса?
Душу вытягивали по крупицам. Жар в груди нарастал, становился все сильнее с каждым ударом сердца.
— Нет… — продолжал я, как в помешательстве.
В глазах потемнело. Я снова упал в душу. Теперь боль ощущалась даже здесь, она просочилась внутрь вместе с оглушительным треском. Я только и мог наблюдать, как покрывались трещинами зеркала. Из них брызнула серебряная кровь.
Огня внутри стало слишком много, он не нашел себе места и ударной волной выплеснулся через край. Голубой свет озарил комнату с такой яркостью, что превратил дневное сияние в ночь. Вместе с этим раздались вопли боли от стражей.
В воздухе, среди голубого светозарного огня, кружились осколки стекла цвета индиго. Похоже на квинтэссенцию Паскаля, только у него были мелкие плоские куски, а здесь — многогранные, крупные и вытянутые. Они медленно вращались, отражая меня в каждой из своих зеркальных поверхностей.
Как только все улеглось, раздался лязг.
— Это же светозарный огонь, — выдохнул Поллукс.
Меня как тряпку рванули вверх, держа за воротник. Я не сопротивлялся, даже не думал об этом. И напоролся на дикое лицо Зербрага, глядящего на меня в исступлении. На скуле кровоточила ссадина, моя квинтэссенция его задела. Он притянул меня как можно ближе, схватил за подвеску, вывалившуюся из-под ворота, дернул со всей силы. Нить с треском порвалась.
И все вокруг прозрели.
Его глаза ширились. Глодали каждый сантиметр моего облика, а я затравленно сжался.
Сириус боялся, что про меня и Антареса узнают не те души. И они узнали. Без лишних слов. Все было и так очевиднее некуда.
— Мерзость… — в отвращении выдавил Зербраг сквозь сжатые зубы.
