— Ты… не… сказал мне об этом, кусок дерьма. Ты мог… И я бы понял. Но ты убеждал меня, как и все… что я — чудовище и трус, что я — палач собственных друзей. Ты… бросил меня. А я тебе поверил. Всегда верил, как никому другому…
— Стефан, я не жду, что ты простишь меня. Я знаю, что заставил тебя чувствовать…
Змееносец осекся от внезапного хохота Стефа, которым тот давился, но не мог остановиться. Это выглядело так жутко, что Фри сжала меня за локоть, в трепете наблюдая за Водолеем.
— Ты… знаешь?! — клокотал он. —
— Я искренне сожалею, что не рассказывал о себе. О том, что тебе пришлось пережить. Стеф, если есть хоть что-то, что я…
Стефан заставил себя привстать на локтях. Это было медленное, тяжкое движение. Его трясло, на бледной коже проступил пот. Но взгляд был ясен и полон чистейшей ненависти.
— Если ты еще хоть раз ко мне подойдешь… — со свистом выдавливал он сквозь стиснутые от натуги челюсти. — Я клянусь… слышишь меня, гнида… я выполню обещание и отгрызу твое сраное лицо… выдавлю глаза и закопаю тебя так глубоко, чтобы ты никогда не выбрался… чтобы ты давился землей, подыхал и подыхал, пока заоблачники не уничтожат всех нас.
Учитывая, как изможденно он упал обратно, угроза звучала так себе. Но она все равно возымела должный эффект: Коул медленно встал и двинулся к выходу.
— Прежде чем ты расскажешь остальным, дай мне уйти, — сказал он на прощание с пустотой в голосе. — Я отправлюсь в котловину. Будет справедливым встретить конец в той форме, которая мне больше всего подходит… — Коул отвернулся. — Мне правда жаль.
Меня снова клонило в сон. От формы тянуло гнилью, душ не помешал бы. Я вполне мог позволить себе такую роскошь. Ведь у нас остались целые сутки.
Зайдя за чаем в небольшую кухню тринадцатого этажа, где протекторы могли что-нибудь по-быстрому себе приготовить, не спускаясь в общую трапезную, я обнаружил там Паскаля. Он сидел за столом в потемках, границы которых нарушал лишь блеклый огненный светильник у плиты. За другими столами не нашлось никого.
Паскаль, вразвалку сидящий на диванчике, оторвал взгляд от пола и перевел его на меня. Немного подумав, кивнул на место напротив. Я подчинился. Это было странно: мы не особо общались, но и неприязни между нами не было. Все, что было до отправления Антареса на небеса, осталось там же, претензий друг к другу у нас не имелось. Как и общих тем для разговора. По крайней мере, пока не наступил конец света.
— Двадцать три часа, — прогудел он, наливая пойло из фляжки в один из стаканов. — Я иногда пытался убить целые сутки. До тошноты длинный срок. Думал я тогда. А сейчас — что-то жалкое и короткое. Секунда.
— Даже секунда может изменить все.
— Она и изменила. Какая-то из этих сотен миллионов.
Паскаль пододвинул стакан мне. Я принял без всяких возражений и отпил горько-терпкую жидкость.
— Ты с охоты? — прищурился Скорпион, глотая сразу из фляги. Взгляд его казался мутным.
— Кто-то должен, — кивнул я. — Мы же не рассказали адъютам о решении инквизиторов. Нельзя останавливать охоту.
— Даже после того как звезды оставили нас.
— Люди не виноваты в этом. Они не заслужили Обливиона. Я готов биться за каждую из душ, только бы им дали отправиться по дальнейшему пути. Это шанс хоть на что-то.
Я не рассказал ему всего. Сегодня была не только охота. Я хотел оказаться в толпе, послушать реку голосов, смех, гудки машин, увидеть бездумно торопящихся куда-то людей, не видящих ничего, кроме собственного мира. И закатное небо над головой — чистое и далекое, яростно догорающее в последний раз.
По обезображенному лицу Паскаля скользнула ухмылка.
— Ты хороший протектор, Максимус. Побольше бы таких, кто ценит это дело. Жаль, что все закончится вот так.
Он тяжко сгорбился над столом. Я только сейчас заметил, что Паскаль себя подзапустил: на лице щетина, а волосы сально кудрявились. Странно, я думал, что они у него прямые.
— Это был наш дом, — сказал протектор. — Все, что у нас было, и все, что осталось. Это место, где мы обрели себя, получили цель и какие-то ответы на вечные вопросы. Я никогда его не презирал, хоть и пытался. И теперь оно исчезнет во тьме. Как и все человечество, тысячи лет эволюции и прогресса. Полный крах. Столько великого пропадет: все идеи, философии. Памятники культуры, которые должны были пережить вечность. Ты видел картины Вермеера? — Я неуверенно качнул головой, но Паскаля это не смутило. — Он за свою жизнь и полсотни картин не написал, а выразил так много. Я видел его полотна и в Дрездене, и в Амстердаме, и в остальных галереях. Как много их было… почему просто не сделать единый склад искусства одного творца? Чтобы проследить весь его путь в одном месте и времени. Похоже на душу, думаю.
