Впервые Паскаль при мне был настолько общительным и вдохновленным. Он продолжал говорить о Гойе и «Мрачных картинах», «Демонах» Врубеля, гротескных и длинных фигурах Эль Греко и о многих других художниках, о которых я либо слышал мельком, либо не знал вовсе. Но это не мешало мне понимающе кивать, иногда отхлебывая из стакана. Душа Паскаля сияла, освещала окружающую темень. И это было красиво.
Пожалуй, я даже понял, как Ханна смогла терпеть этого сухаря многие годы. Паскаль просто очень хорошо притворялся. Как и мы все.
Я осмелел и спросил его о ней. Раньше Паскаля и Ханну часто можно было найти рядом друг с другом, но с недавних пор все немного поменялось. Паскаль задумался и спокойно ответил:
— Все в порядке. Ханна всегда была мне дорогим другом. — Он сделал глоток с кислой миной. — Но все равно не понимаю, что она нашла в этом кретине с одной рабочей извилиной.
После недолгой беседы о пустом Скорпион задал вопрос о переводе текстов Шакары. Честно, я даже позабыл о них. А Гесцил как раз дал подсказку.
— Облака? — нахмурился он.
— Ага. Хотя сейчас уже не знаю, как это нам поможет. Перевода нет. Только за вчера были аннигилированы еще пять мест…
— Ламия считала это важным. Она абсолютно точно была чокнутой. Но дело свое знала. Какого цвета облака?
— Белые? — неуверенно уточнил я.
— А ты смотрел, какого цвета они на той планете? — спросил Скорпион, глядя на меня как на идиота.
— Вообще-то нет.
— Так займись этим! Звезды, у тебя двадцать три часа, потрать их хоть на что-то полезное.
На выходе до меня донесся его скорбный тихий голос. Паскаль что-то напевал.
Фри сидела в кресле, подобрав под себя ноги, и напряженно взирала в проекционное окно, за которым не переставал барабанить дождь. Ей казалось, что он отсчитывал время — быстро утекающее и мимолетное, не дающее за себя ухватиться.
Только когда Стефан едва слышно захрипел, девушка встрепенулась и подалась к нему.
— Хочешь, налью воды? Или еще обезболивающего?
— Не надо, — сипло прошептал он. — Ничего уже не помогает.
Стеф выглядел ужасно. Неестественно бледный, но не как заоблачники, а болезненно. Он вздрагивал от озноба, дергался, свистящее дыхание вырывалось изо рта. Думалось, каждый вздох дается ему с огромным усилием, словно Стефан наполнял тугие мехи. Зрачки метались под полуопущенными веками, которые он время от времени резко открывал.
Фри было тяжело видеть Стефа таким, ведь это она повела его на то задание с войдом. А теперь не знала, как ему помочь.
— Прости меня.
— За что ты извиняешься? Ты… ты ничего не сделала.
Фри хотела возразить, но не нашла в себе сил.
— Я так устал… — выдохнул Стеф.
— Как давно ты спал?
— Не знаю. День. Может, два.
— Сколько?! Тебе необходимо отдохнуть. Хочешь, я принесу снотворное?..
— Нет. Только не его.
— Но…
— Фри, они не знают, как меня вылечить. — Стеф перевел на нее убитый взор, мутный, как запотевшее окно. — Это все… бессмысленно, понимаешь? Это конец.
— Ты что такое говоришь? — похолодела она. — Ты еще жив! Кометы и Ханна работают над…
Он еле заметно качнул головой. Даже это далось ему с трудом.
— Это произошло уже пять раз за сутки.
Мурашки пробежали по спине Фри. Она с трепетом внимала шепчущему Водолею.
— Оно… происходит все чаще. Так всегда погибали мои родственники. От серьезной болезни или старости. Когда тело уже не жизнеспособно и ты умираешь… раз за разом. И в один момент смерть выпадет на то самое время.
Его голос дрогнул, и Фри вдруг с изумлением осознала, что это вовсе не боль. То, как он сжимал одеяло слабевшими руками, как сбивались слова, как умоляюще смотрели в пустоту глаза… Стефан до ужаса боялся грядущего.
— Я боюсь уснуть и не проснуться, — сквозь стиснутые зубы говорил он, морщась. — А время на моей родине скоро наступит. Я не хочу… не хочу умирать насовсем. Не так. Это ведь бессмысленно и жалко. Пока я здесь, даже с гребаным концом света еще есть какой-то шанс… но на той стороне его не будет.
— Я бы хотела тебе помочь. — Ее голос дрогнул. — Если бы только я знала как… Но я опять бесполезна…
— Ты не бесполезная.
— Ты сам меня так назвал. — Фри даже не стала сдерживать грустную улыбку, кажущуюся столь дикой в тот момент. — Когда я пришла к тебе тогда, давно. Ты совсем этого не помнишь после того, как отдал Поллуксу десять лет памяти?
— Помню вечер. Сам разговор — плохо.
А вот Фри помнила его отлично. Даже спустя столько времени она прогоняла в мыслях услышанное тем днем, ведь оно, по сути, создало ее нынешнюю, следовало по пятам и кололо всякий раз, вызывая еще больше неуверенности в себе.
— Я пришла к тебе, чтобы поддержать, — скорбно донеслось от Фри, снова отвернувшейся к дождю за окном. — Тебя только отпустили из суда с оправданием, после двух недель в карцере.
Там было темно, в его комнате, но Фри смогла разглядеть сквозь открывшуюся щель, что Стефан замазывал стену серой краской. Раньше на ней были изображения соборов, удивительно воздушные и подробно нарисованные. Но протектор решил уничтожить свою работу, а Фри отвлекла его от дела. Он смотрел на нее так холодно, будто она провинилась перед ним. Этого Фри от Стефа не ожидала.
