Среди рваных вихрей тьмы проступил образ в плотных черных одеждах и в белом платке, повязанном вокруг шеи.
— Зря ты пришел сюда, — бесстрастно произнес Гортрас, глядя на Зербрага бездонными черными глазами.
У звезды пересохло во рту. Он знал, что Антарес пленил темного на целых пять тысяч Генезисов, но после освобождения все было тихо. Гортрас никак не давал о себе знать, не повергал немыслимые пространства в тишину вечной Тьмы, не испытывал сильнейших из темных Верховных, не разрушал миры, как в древних мифах или рассказах старых эквилибрумов. Будто затаился. И теперь появился перед Зербрагом лично.
Гортраса не трогало происходящее, он выглядел донельзя апатичным. Не таким его Зербраг представлял. Ему всегда виделся подлинный монстр, а не обычный эквилибрум с темными кругами под глазами, тихий и спокойный. Но в то же время Зербрагу казалось, что на него смотрела сама вечность.
— Ты силен, — отметил Гортрас. Говорил он медленно, взвешивая каждое слово. — Для звезды. Кто ты?
Зербраг не ответил. Не из-за страха. Он не верил, что его имя или должность что-то изменят. Не в этот раз.
Темный наклонил голову к плечу — медленное и плавное движение, хотя Зербраг ощущал это как сдвиг в мироздании.
— Ты Паладин, верно? Еще один из них. — Он вдохнул воздух, словно принюхивался. — Это место помнит тебя. Ты уже осквернял его.
Зербраг до боли сжимал векторный транзит. Стоило нажать, и он бы переместился, но услышанное пригвоздило к месту.
— Я бы запомнил такое. — Паладин удивился, что звучал уверенно.
Гортрас пожал плечами и взглянул на ворота. Они холодили спину Зербрага.
— Еще не пришло время, эквилибрум, они не откроются.
— Ты все это время был здесь. Но даже не помог своему народу, когда мы убивали их?
— С чего ты взял, что это мой народ?
Гортрас медленно приближался. Зербраг хотел отступить, но позади были ворота, а они пугали его не меньше темного. И чем стремительнее сокращалось пространство для маневра, тем быстрее Паладин терял самообладание.
— А ты убил их, — молвил Гортрас. — Всех до единого. И сделал правильную вещь. Вы жертвуете собой и убиваете. Такие, как ты, — убийцы и разрушители миров. Да, я чувствую тех, кто похож на меня.
— Не сравнивай меня с собой! — вскипел Зербраг, голос его предательски дрогнул. Между ними оставалось меньше полутора метров. — Ты — монстр!
— Все мы монстры. Пока бьемся о створки ворот, губим чужие души и скитаемся в бесконечности, в процессе беспрерывного умирания.
Черные глаза вонзились в душу Зербрага, впитали ее в себя.
— Спасибо, эквилибрум. — Каждое его слово гудящей волной сотрясало воздух. — Ты приблизил конец еще немного. Скоро наступит время Принципиума. И ты ощутишь его. С той стороны дальнейшего пути.
Зербраг в ужасе попятился, когда Тьма обрушилась на него, сдавила со всех сторон. Ему хотелось кричать, но она заткнула рот и заполнила легкие водными потоками. Он успел запустить транзит, исступленно глядя в черную космическую бездну и чувствуя, как тело распадается на части.
Поднять веки удалось не с первого раза, даже, наверное, не с пятого. А открыв, я не сразу смог что-то разглядеть. Взгляд фокусировался медленно, точно бы приходилось смотреть через мутное бутылочное дно.
Сперва я разглядел потолок — он казался дальше, чем был на самом деле, весь в светящихся многогранниках, что-то вроде сот. Зачем-то начав считать их, я наконец схватился за мысль, что такого в Соларуме не было, и резко сел.
Зря.
В голове загудело и зазвенело, будто в ней опрокинули коробку с посудой. Тело неохотно откликалось даже на предполагаемое лишнее движение, поддавалось неповоротливо и тяжело. Решив не торопиться, я оценил обстановку.
В полу была круглая полусфера, достаточно просторная, чтобы спать в ней. Вместо подушек или одеял — странная упругая мягкая масса, отдающая теплом. Сначала я подумал, что не до конца проснулся, а потому для верности потрогал рукой. Это и вправду оказался дым — скользивший, вихрившийся и плотный. Выходило, что спать мне пришлось на облаке.
Я кое-как выбрался оттуда, и хорошо, что с первой попытки. В голове мутнело, все вокруг воспринималось тупо и не сразу. Хрупкие лучи света просачивались сквозь большое овальное окно, едва задернутое шторами. Я уже протянул руку, чтобы коснуться их, но стоило ткани шелохнуться, тут же отпрянул назад. В щелях виднелось темное небо. И, судя по обилию звезд, — не наше.
В стороне серебряными вставками сверкал мой мундир, сложенный на столе. Я медленно подобрал его со смутным чувством и огляделся. Это не походило на спальню, обживаемую на постоянной основе. Даже запахов никаких, лишних вещей тем более. Стены покрывали прямые геометрические узоры, серебряные ромбы и линии. Смотрелось… не знаю… богато? Хотя я понятия не имел, как такие прилагательные применять в отношении заоблачников.
И тогда наконец в голове щелкнула еще одна мысль.
Меня опять похитили.
