Мы шли, а Антарес продолжал короткие рассказы. Шере Гнетущая — была префектом Кальцеона, расширившая префектуру при очередной гражданской войне. Гагеферес Яркая Пыль — возглавлял гильдию инженеров Люксоруса при Верховном Ганистане Мирном. Леорус Ясноокий — высший анимус, постигший все Тринадцать Благ на службе в Анимериуме. Мидабере Буйный Ветер — талантливая создательница метеороидов-колоссов, в одиночку управлявшая ими в Падучих войнах и крушившая вражеские барьеры и манипуляции. Натарес Потерянный — известный философ, в эру Грома и Войны проживший почти всю жизнь в одиночестве на заброшенной планете, так и оставшись в голубом спектре. Там он создал свой монументальный труд «О памяти высших сфер», где разобрал все отношения и связи между одной-единственной душой и
— А она? — перебил я, задержавшись возле одной из статуй. — Выглядит моложе остальных.
Антарес остановился и окинул взглядом юную девушку. Считай, еще ребенок. Хрупкая, в просторной угловатой накидке с прорезями для рук, которые она изящно сцепила замком. Пышные волнистые волосы доходили до поясницы, мягкое лицо озаряла улыбка. Звезда выглядела такой кроткой, даже робеющей, будто наше внимание могло ее смутить.
— Это Целатезе.
— Без спектрального имени?
— Без. — Он покачал головой. — Старшая сестра моего отца. Она не успела поместить эфирное сердце в хранилище, настолько была юна. Спектральное имя получают хотя бы за какие-то деяния, а Целатезе, увы, ничего не добилась.
— Что с ней случилось?
Антарес спокойно пожал плечами.
— Война.
В конце коридора возвышались две статуи, перед которыми Антарес и замер. Он молчал некоторое время, хмуро вглядываясь в лица, будто даже не зная, что тут еще можно сказать, но все же нарушил тишину и вымолвил:
— Мои родители.
С затаенным дыханием я вгляделся в звезд. До меня наконец дошло, что они — не просто какие-то заоблачники. Мои дедушка и бабушка. Ноги стали ватными. У меня никогда не имелось близких родственников, кроме отца и мамы. С ее стороны были какие-то дальние, о которых я не имел ни малейшего понятия, но она могла раз в год поздравить их с днем рождения или Ханукой, хотя сама не была религиозна ни в коей мере, как и ее родители. При затяжных разговорах с ними по телефону она закатывала глаза и корчила мне рожи, будто готова повеситься. Родственников отца я тем более не знал и привык считать, что мы одни такие в целом мире — есть только друг у друга. «Клан Луцемов» — так шутила мама еще до того, как наша семья развалилась. И тогда нас стало еще меньше.
Теперь слова застревали в глотке. Все вокруг были на моем месте, хоть отчасти видели внутренние миры. Ощущали всё то же, что и я. Этот шлейф душ, отправившихся по дальнейшему пути. Он тянулся в бездну времен, в бесконечность Вселенной и ее историй. Генум, служивший Свету едва ли не с начала всего. Задолго до рождения Земли и даже Солнечной системы. И я был с ним связан.
Дрожь оборвалась, как только Антарес положил руку мне на плечо.
Я вернулся к скульптурам. Пара. Мужчина, высок и статен, в строгой накидке и плотно застегнутом мундире. Внешне было еще больше сходства со мной и Антаресом. От эквилибрума нам досталась форма лица: скулы, нос, подбородок. Вся острота. Правый глаз крестом пересекали два шрама, напоминая звезду Света и герб генума. Заоблачник добродушно улыбался. Волосы пышные и растрепанные — прямая противоположность тому, как их приглаживал Антарес. От миловидной женщины к нам перешла манера ухмыляться, да и другие мелкие черты проглядывались. Мне было так странно понимать, что от матери у меня не было совершенно ничего, но следы этой звезды, призрака, я носил на собственном лице.
— Вестус Ярый Глаз, — поведал мне Антарес. — Он был Третьим паладином при Юнир Победоносной. Именно Юнир как Верховная дала мне имя. — Он мягко усмехнулся, словно от ностальгии, на мгновение став похожим на свою мать. — Великолепная, сильнейшая душа. Она была лучшей Верховной, чем я, это точно.
— А что до нее? — спросил я, кивая на мать Антареса.
Он слегка задумался.
— Селера Звонкая. Она работала в заповедниках, собирала генетический код живых организмов для возможности переселения в иные места, если их родным землям грозила опасность.
— Ты их хорошо знал?
— Совсем нет. Помню лишь обрывки. Хотя и их я, вероятно, выдумал. Возможно, многое стерлось за все Генезисы моего существования — сгорело еще во времена рекрутства вместе с эфиром. Родители погибли, когда мне было всего лет десять, если использовать времяисчисление Терры.
— Дай угадаю: десять лет для звезды — очень мало?
— Кровнорожденные совсем дети в таком возрасте, даже не ходят и не говорят, — кивнул он. — Я был столь юн, без знаний и ответов. И так и не успел поговорить ни с кем из них.
— Может, еще будет шанс? — спросил я, попытавшись приободрить. — Знаешь, я тоже думал, что никогда тебя больше не увижу.
— Нет, Максимус, здесь так не выйдет.
Антарес мрачнел.
