Я узнал возмущенный голос Дана. Они явно спорили. Но больше всего меня поразило, что эти двое в принципе разговаривали один на один. За все то время, что я провел в Соларуме, Дан и Ханна обменивались лишь редкими репликами, сопровождающимися то неправдоподобной любезностью, то холодом. Избегали друг друга как могли. Я поднялся повыше, тихо сел на ступеньку и начал подслушивать. Естественно, я себя осуждал, но раздражительный голос Дана вызывал у меня опасения и интерес.
— Я никогда не прощу Рамону за то, что она нас бросила и десятками лет не появлялась в Соларуме. Ни один из нас не способен существовать в одиночку. Ни один!
— Но Рыбы продолжает активно выполнять все нормы по вычищению Тьмы, пусть и без связи с нами, — ответила Ханна. — Может, она просто не хотела нас видеть. И ты лучше других знаешь, что она способна прожить без протек- торов.
— Мы ей ничего не сделали! Она сама столько всего натворила, ты же помнишь!
— Что, если она просто сожалела о случившемся и потому не возвращалась?
Тут Дан заворчал что-то себе под нос. Послышались шаги — вероятно, протектор, как обычно, начал нарезать круги в задумчивости.
— Ты думаешь, что какая-то совесть не давала ей вести нормальную жизнь на протяжении стольких лет?
— Что ты подразумеваешь под «нормальной жизнью»? — Ханна горько усмехнулась. — Все это? Да открой глаза! Пытаясь обвинить Рамону, ты просто ищешь козла отпущения, лишь бы справиться с тем, что происходит с тобой каждый день! Каждый. День. Может, и она так пыталась смириться со всем. Мы все это делаем!
После короткого молчания он произнес:
— Я не могу простить ей этого. Не могу, понимаешь? Она была моим учителем. И другом. Я всегда знал, что могу довериться ей в чем угодно, обратиться за помощью. А потом Рамона просто ушла и не выходила на контакт ни с кем, кроме канцелярии и тех редких появлений в Соларуме.
— И что, это делает из нее врага протекторов? Не строй из себя нежный цветок лотоса, которого обделили больше других. Чего ты хочешь?
— Я… я не знаю… просто… — выдавил он, и раздался скрип пружин: наверное, Дан сел в кресло. — Я никогда не поверю, что она сломалась и так отдалилась. Ее ничто не сломит, никогда. Я только хочу понять причину. Узнать ответ — почему?
Ханна громко выдохнула. Вновь тишина, которая в этот раз затянулась.
— Ты юлишь, — наконец сказала она.
— Вовсе нет.
— Да. Ты удивлен, что я все еще отлично тебя понимаю. Ты не ради Рамоны сюда пришел, а за поддержкой. Но мне интересно: почему ты не пошел за этим к Фри, Стефану, Максимусу или еще кому?
— Поддержка от Стефана? Скорее Соларум на землю опустится. Фри на все смотрит с пристрастием. Позитивным, но все же. А Макс… он так тем более не осознаёт всего происходящего. Совсем еще зеленый.
— Так зачем ты пришел ко мне? Мы уже давно вот так не говорили, и всё по твоей прихоти.
Он поколебался, но задал вопрос:
— Скажи, Ханна, по-твоему, я хороший человек?
— Почему ты об этом спрашиваешь?
— Потому что ты меня знаешь лучше других. — Дан помедлил и виновато добавил: — Я устал, что все меня покидают. Умирают или меняются, а я остаюсь здесь. И они не замечают, что со мной происходит, их всех занимают лишь собственные проблемы. Никто ничего не видит. Никогда.
— Это типичное поведение людей. Неужели ты до сих пор не привык? Мы все похожи.
— Ханна, я ведь стар. Действительно стар. По людским меркам, естественно. Мало кто задумывается об этом, глядя на меня, не так ли? Но даже я не могу привыкнуть к этим чувствам. Вряд ли может и Коул, да и Тисус, как бы тот ни брюзжал. Не могут и звезды. И это так меня гнетет. Осознание всеобщего одиночества. Все мы нуждаемся друг в друге, но боимся пораниться, отстраняясь от других все дальше и дальше.
— Кажется, что-то именно такое ты говорил, когда ушел от меня, — с легким холодом заметила Ханна.
— Может, я и сожалею об этом.
— И это ты тоже говорил.
— Ты тогда чуть не умерла. Пошла за мной, а я не смог тебя остановить.
— Вся наша работа — опасность! Мы каждый день можем погибнуть — какая, к черту, разница, как и когда это произойдет?! Уж лучше так, чем годами вести себя как ты! Это глупо!
— Я знаю, но тогда струсил. Как и всегда. Возможно, я надеялся, что наши эмоции не такие постоянные, как у эквилибрумов. У людей все быстро перекипает, со временем им становится все равно. Я эгоист. Да ты и так это знаешь. Меня пугала мысль, что ты погибнешь и это вконец сломит меня. Я так надеялся, что смогу перегореть к тебе.
— Опыт не удался, верно?
— В какой-то степени я даже рад, что и ты это понимаешь.
— Ты идиот, — зло выдала Ханна.
Дан печально усмехнулся:
— Я осознаю, насколько пустыми и жалкими могут показаться тебе мои слова спустя столько времени, и мне нет оправдания. Но лишь ты можешь мне помочь. Я устал идти в этой темноте совсем один. Мне кажется, еще немного, и я сорвусь вниз, в еще больший мрак. Боюсь представить, что тогда будет. Единственное, что я сейчас твердо понимаю: это произойдет без тебя. Прости меня. Прости за все, что я натворил и сказал. Я не могу найти сил простить себя, но, может, у тебя они найдутся?
