Пока он пил, Ханна оглядывала протектора. Весь помятый, потрепанный, скулу украшал огромный темный синяк. На костяшках пальцев краснели ссадины, словно Дан подрался с кем-то.
Они молчали, пока вокруг гудели голоса. Но казалось, что все остальные были далеко-далеко, за тысячи километров, а здесь и сейчас находились лишь они вдвоем.
— Он правда любил это место, — пробормотал Дан. — Хотел быть поближе к корням, хотя свою человеческую жизнь и семью ненавидел. Меня всегда забавляла мысль: что, если наши соседи по столам наконец прозреют и услышат, на каком языке я говорю? Было бы интересно понаблюдать за судьбой поляка в нацистской Германии.
Пока Дан раздраженно постукивал пальцами по стакану, Ханна решилась вновь заговорить:
— Мы волновались.
Дан едко усмехнулся:
— Ну да. Тебя послал Коул? А может, Стефано без меня от рук отбился? Хотя о чем я, он все равно поганый протектор. Всем я вечно нужен.
— Нет, Дан, я…
Ей хотелось сказать, что именно
— Я просто хотела удостовериться, что с тобой не стряслось ничего плохого.
— Все плохое уже стряслось, — огрызнулся он. — Но не со мной.
— С Маркусом. — Ханна почувствовала вину только за одно упоминание имени покойного друга.
— Не начинай. — Дан поморщился. — Я не хочу снова это обсуждать.
— Все уже было сказано еще несколько недель назад, на его похоронах. Нет смысла трогать прошлое. Но, Дан, пожалуйста. Нам нужно смотреть в будущее.
— В будущее?! — обжег словами он, но Ханна была готова. — О каком будущем ты говоришь?! Каким будущим мы можем стать?! Он обратился в прах. Пепел. Воспоминание. А когда и мы умрем, Маркус станет ничем. Никто о нем не вспомнит. Человек без прошлого и будущего, пустое место в истории мира. И это участь всех протекторов!
— Так тебя это беспокоит? — удивилась Ханна.
— Меня многое беспокоит. Мыслей слишком много. Хочу их заглушить, но не выходит. Хочу… хочу, чтобы все мы что-то значили для этого мира.
Дан казался не просто скорбным, а убитым, сгорбившимся под тяжестью собственной жизни.
— Я так устал от всего. Выворачивает уже. Каждый день просыпаюсь по утрам в страхе за других, в страхе за себя. Пытаюсь вспомнить тех, кто ушел, чтобы их существование все еще было полно смысла. Я не хочу, чтобы кто-либо умер, и не хочу умирать сам. Каждый раз пытаюсь что-то сделать! Всегда! А получается только хуже. Когда Лайла спасла Сару, но не себя, мы с Маркусом еле уберегли Грея, чтоб он не наложил на себя руки. Но если бы я знал… Скажи мне, что я делаю не так? И что вообще должен делать? Уже ничего не понимаю.
— Ты не мог знать, что Грей так отреагирует, — твердо заговорила Ханна. — Ты не виноват в том, что он убил Мар- куса.
— Да, не виноват. Но кто-то все равно умирает, как бы я ни старался. Мой лучший друг погиб. Я понимал, что однажды это произойдет, но все равно к такому нельзя быть готовым. Это больно. И я боюсь, что если и ты умрешь, то будет еще больнее.
— Идем. Пожалуйста. Нам пора домой.
Дан пошатнулся, Ханна позволила ему облокотиться на себя.
— Домой, — ядовито повторил он, пока она вела его к выходу. — Это не дом. Тюрьма, где мы дожидаемся гибели. Черт подери. Ненавижу!
Они вышли на улицу, прямо под дождь. Я медленно брел следом, смущенный и пораженный увиденным. Мне не стоило сюда лезть, вообще не стоило. Но и вырваться не выходило — Ханна слишком углубилась в воспоминание.
И тут Дан остановился. Его расплывающийся маревом взгляд вдруг прояснился и собрался, мрачно сосредоточился на Ханне, придавливая ее к земле гранитной плитой.
Какое-то время звучал только дождь.
— Почему оно всегда так, Ханна? Почему именно я? Какого черта я должен терпеть подобное, вновь и вновь, боясь за всех, помогая другим? Ты всегда говоришь, что это следует отпустить, идти вперед… Херня! В чем гребаный смысл, если все равно возвращаешься в исходную точку? Пытаюсь защитить одних, а страдают другие. «Ты должен быть сильнее!» «Ты должен взять себя в руки!» Но знаешь что? Я абсолютно ни хрена никому не должен! И никогда не был!
Последние слова он сплюнул, они были полны желчи и презрения, адресованных исключительно ей. Ханна во все глаза смотрела на Дана, чувствуя жжение в горле. Она вслушивалась, как капли отбивали дробь по земле и крыше, ярко сверкая в тусклом свете ламп. Ей казалось: еще немного — и что-то в ней снова надломится. Ханна не могла вынести ненависти от Дана. Только не от него. Это больнее всего.
Протектор увидел, как исказилось ее лицо, оттого мгновенно остыл.
— О, звезды. — Он быстро приблизился и обнял Ханну. После недель блужданий пахло от Дана не лучшим образом. — Прости, я не хотел. Я просто…
Он осторожно провел пальцами по ее шраму — кривому и уродливому. Напоминание о порванной щеке. Остальные шрамы, что Ханна получила в тот день, были намного страшнее и скрывались под одеждой.
