Серега ушел, не дожидаясь беды. Всю дорогу к выходу оглядывался, словно ожидая, что я вытащу ствол и начну палить ему в спину. А я весь вечер глушил виски в баре. Пытался залить ту огромную кучу дерьма, которая скопилась внутри за все это время, но виски лишь мешалось с дерьмом, превращаясь в однородную вязкую массу, и я увяз в этой трясине по уши. Запил все полученное апельсиновым соком, встал, ощутив, как мир вокруг качается без моего одобрения, проковылял к выходу и поехал домой. Я ехал, будучи пьяным в дрызг, но даже наряд ДПС, какое-то время случайно следовавший прямо за мной, меня не смущал. Я смотрел на дорогу, но видел пустоту. Смотрел в салонное зеркало заднего вида на себя, но видел лишь бесформенное нечто. Я ехал без световых приборов и не обращая внимания на светофоры. Не помню, как я добрался домой, но утром я обнаружил «мерседес» криво припаркованным прямо на газоне, которому предшествовал бордюр, несовместимый с клиренсом моей машины. Подивился своей ловкости. Сел внутрь. Заплакал.
Я хотел тогда, чтобы это воспоминание не существовало. Я впервые в жизни хотел, чтобы какое-то громкое разоблачение не произошло, хотел забыть, вырезать это воспоминание из головы, хоть «болгаркой», но понял, что это невозможно. Я хотел жить, как раньше, но понял, что и этого больше не получится. Я потерял смысл огромного куска жизни. А рядом были лето, отпуск, море.
И сейчас, переосмыслив все происходившее, я так и не смог понять, прав ли я был, что не высказал все Ольге посредством ударов ее головы об стену. Я понимаю, что в таком случае я сел бы и, возможно, не на один год. А сейчас я свободен. Вот только боли во мне скопилось столько, что из нее можно построить довольно прочную одиночную камеру, и уже немного осталось до того, а потому мне нужно было понять, что делать дальше. Нужно было выбрать.
