— Да так — я уже не знаю в какой раз пожал плечами и закинул полегчавший мешок за плечо — Ну так я пошел искать рыжего Анцлето?
— И даже не станешь торговаться по оплате за твои труды, Ба-ар?
— Так я уже.
— Это когда?
— Когда сказал, что работа мне нужна хорошо оплачиваемая.
Дон Кабреро выдержал паузу, затем медленно кивнул и молча махнул рукой в сторону двери. Намек я понял и двинулся на выход.
Ну… неплохо в целом. Новое начало пока лучше прежнего нового начала. Тут руки-ноги родные и работа обещает быть веселее, чем таскание серой слизи в стальных ведрах…
— Да что ж ты делаешь, сраного дерьма кусок⁈ Льешь масло для розжига как ссышь — ручьем! Обречен! Обречен такой народ!
Рыжий Анцлето, как всегда, с неугасимым надрывом исполняет свое утреннее шоу. И не дает поспать вернувшимся с ночной смены усталым гоблинам. И мне. Но мне плевать — вполне хватило пяти часов сна и проснулся я уже давно.
— Капать маслом надо! Капать, а не лить! Так как отец твой сраный накапал в твою мать — скудно! И родился такой как ты — скудоумный и расточительный сученыш! Нет вы только посмотрите на этого ублюдка — вылил на дрова чуть ли не полбутылки масла! Ты его покупаешь что ли⁈ Ты⁈ Нет не ты, а дон Кабреро! Это его деньги ты льешь в пламя, дерьма кусок! И потому будь бережлив! — за огненным спичем последовал звонкий шлепок удара и болезненный вскрик отхватившего оплеуху подростка.
Лежа на верхнем месте трёхъярусной кровати, вытянув уложенные на мешок ноги, закинув одну руку за голову, другой я подкидывал над собой метательный нож, раз за разом втыкая его в потолочную балку, затем дергая за тонкую веревку чтобы выдернуть оружие и перехватить до того, как нож воткнется в меня. Отличное упражнение для меткости и рефлексов. Главное не упустить летящий вниз нож. На соседней койке лежал на боку мрачный как туча Фокки, баюкающий глубоко прорезанный, а затем зашитый палец — он попытался повторить фокус с ножом за мной следом, даже поймал, но отточенное лезвие быстро доказало, что не любит тесных потных обнимашек. Еще один «пробовальщик» с глубоким ранением живота отлеживался дальше по коридору в комнате отведенной для больных и раненых, где за ними приглядывала тучная Зулейха, ни хера не понимающая в медицине, верящая что в каждом живом существе живут по три духа, никогда не бывающая трезвой, но при этом умеющая отлично зашить любую рану той же иглой, которой штопала грязные трусы своего муженька, а ее любым средством дезинфекции предметов и ранений был ее же мощный самогонный выдох после большого глотка прямо из горлышка. Чудо, а не доктор. Побольше бы таких. И глаза у нее добрые — но только не с раннего утра пока она страдает в похмельных муках, ожидая полудня, чтобы сделать первый бодрящий глоток горлодера — один из трех живущих в ее необъятном теле духов запретил ей прикладываться к бутылке раньше. Каждое утро она громко и яростно спорила с ним, пытаясь переубедить — и сейчас раскаты ее хриплых стенаний разносились по коридору. Рыжий Анцлето и жирная Зулейха, работая в отточенном годами тандеме, отлично умели сделать утро каждому из обитающих в этой части верхнего этажа бедолаг, приучившихся либо просыпаться пораньше, либо перед сном втыкать в уши затычки так глубоко, чтобы они аж в мозжечок вминались.
Койка под мной вздрогнула, передавая пошедший через пол тяжелый толчок, отдавшийся по всему зданию. От этого не помогут даже затычки в ушах. Спящие всхрапнули, кто-то от неожиданности дернулся и только они начали затихать, беззвучный толчок повторился. Выдернув нож из балки, я поймал его, перевалился на бок и упал в узкий проход между барачными многоярусными нарами, в полете подхватив с одеяла тряпичный сверток. Приземлившись на полусогнутые, мягко присел, гася мышцами ног и остался на корточках, глядя на пространство под нижней койкой, откуда на меня таращилось две пары поблескивающих глаз. Я протянул сверток в темноту. В него тут же вцепились две грязные ручонки и утащили глубже под койки. Тьма приняла дар и пискляво, но с достоинством произнесла:
— Благодалствуем от селдца воинов!
Донесшийся сквозь пол очередной толчок придал бы этому заявлению дополнительной весомости, если бы из дыры в основании стены не донеслось тревожно и с надеждой:
— Сладкое⁈
— Сладкое — усмехнулся я и уронил на пол складной нож — Пальце себе не обрежьте. А в свертке кукурузные лепешки с фруктовым джемом.
Вчера я любезно принял его в подарок от пьяного отсоса, а с утра хорошенько вычистил от всякой грязи и подточил.
— Не облежем как-нибудь! — с тем же достоинством пообещала тьма и на ноже сомкнулась детская ладошка, утянув к себе.
— Все норм в делах воинских?
— Все холошо!
— Точно? Слышу сомнение…
— Вчела толстый Клюг тащил себе под одеяло Ксану… и лот ей заклывал…
Кивнув, я спросил:
— Тот лысеющий пузатый обитающий в дальнем углу на нижней койке?
— Он. У Ксаны синяк и лазбита губа.
— Еще что-нибудь?
— У Ксаны?
— Вообще.
— Все холошо!
— Ну хорошо так хорошо — ответил я и встал — После завтрака подкину вам чего-нибудь еще.
— Там не дадут…
