Торо Рохо представляло собой обнесенное четырехметровой стеной квадратное пространство с одним входом-выходом — и в жопу ваши пожарные правила безопасности, да? — с небольшой сценой для выступлений у одной стены и двумя барами у других стен. В центре — ничего кроме площадки из каменных и бетонных плит с несколькими закрытыми решетками дырами для стока всякого жидкого в плещущийся ниже океан. И тут уже без экологических нарушений — в эти дыры каждое утро смывалось ведрами и швабрами все то, что налипло на плиты танцпола за время безудержного веселья. Пот, моча, кровь, сперма, порой дерьмо и чуток пролитого самогона или пива.
Ритуал был неизменен. Каждый вечер после семи врата Торо Рохо открывались и под арку с изображением однорогого красного быка десятками втягивались посетители, не забывающие сдать по мелкой монете с рыла и пройти тщательный шмот. Правила были простыми — никакого бухла и оружия с собой. Дон Кабреро не собирался терять прибыль и иметь проблемы с местными законами, так что правила выполнялись четко. Из напитков предлагались самое дешевое мутное и беспощадно разбавленное пиво, еще сильнее разбавленный горлодер и убойные коктейли в чьем составе было всего три ингредиента: начавший уже бродить густой фруктовый сок, самогон и выдавливаемый при тебе грязными руками лайм. Если моментально просрешься — ничего страшного, на то и есть дыры в полу. Завтра утром все смоют. Живая музыка начинала играть в восемь, программа не менялась никогда. Как только звучали первые аккорды на площадке приходила в ритмичные движения плотная живая масса. Те, кто мнил себя не грязным гоблином, могли занять столики на «втором» этаже — с двух сторон в стене имелись широкие выступы, куда вели ступеньки. У подножия лестницы стояло по два вышибалы. В мигающих разноцветных лучах аккумуляторных ламп, подзаряжавшихся весь длинный световой день, гоблины бухали, танцевали, опять бухали, порой трахались, свято веря, что никто в общей массе этого не заметит, иногда устраивали драки. Все резко завершалось в два часа ночи ровно, и перепившие посетители тяжело вываливались наружу и брели по баракам. Когда все затихает, огни медленно тухнут, дон Кабреро с приближенными считает заработанное бабло и, сопровождая деньги и начальство, вышибалы покидают заведение и устремляются домой — спать. В койке оказываешься к четырем утра — если у боссов нет терок с нагрянувшими ночными патрулями и в этом случае можно не надеяться оказаться в бараке раньше шести. Минувшая ночь выдалась как раз такой и в результате я почти не спал.
В столовой, где питались все без исключения — включая сидящих за почетными столами на возвышении боссов — я первым делом дошел до ряда разнокалиберных раковин рядом с входом и тщательно вымыл руки. По соседству пытающийся привести себя в порядок работяга заметил расплывающиеся в воде красные разводы, мельком глянул на мой шеврон вышибалы на правом плече и промолчал. Ну да — у него руки обычно в каучуке и машинной смазке, а мои в крови. Такие уж у нас профессии.
Следующим пунктом моего уже привычного распорядка была раздаточная, куда я явился с двумя подносами, со стуком поставив их перед пухлым лысым парнем, пытающимся отрастить себе под носом хоть что-то кроме прыщей.
— Здорово, Пуккиш — зевнув, я пододвинул подносы ближе к нему — Че на завтрак сегодня?
— Я Пэкккиш, сеньор Ба-ар! Пэккиш! А в меню сегодня на завтрак и вообще на весь день чимичанга, овощной салат, бобы с мясом и лепешки с джемом. Но к ужину повара обещают нарезать свежего агуачиле.
— Вот всем что есть мне оба подноса и нагрузи. Двойную порцию всего на каждый.
— Сеньор Ба-ар! Так ведь нельзя! — сделав умоляющие глаза, паренек вцепился в свой черпак, стараясь не глядеть мне в глаз — Только один поднос. И только одинарная порция… Если узнают что я дал больше, то…
— Да не ссы ты так, Пуккиш.
— Меня переведут из кухни туда вниз! Да там работа достойная, но я поваром хочу быть! Хорошим поваром!
— Понимаю — кивнул я — А щас ты кто?
— На раздаче стою.
— Ну так и раздавай еду. Работай давай черпаком и накладывай на оба подноса.
— Сеньор Ба-ар!
— Наклади ему уже! — недовольно рыкнул подошедший с минуту назад широкоплечий усач с покрасневшими от недосыпа глазами — Оба подноса — я разрешаю.
— Да, сеньор Атаульпа! — с не выспавшимся усачом парнишка спорить не стал и шустро заработал черпаком, накладывая в тарелки густую бурую массу.
Подносы, тарелки, остальная посуда и приборы и даже раковины для умывания — все было максимально дикой солянкой, собираемой в руинах. Фарфоровые тарелки с полустертыми охотничьими сценами соседствовали с неубиваемыми пластиковыми посудинами из дешевых кафешек прошлого, там в ряду раковин были металлические, пластиковые, фарфоровые, а столовые приборы вообще песня — чисто ради прикола я выбрал себе на этот раз обычную ложку и двузубую вилку с остатками позолоты на ручке. И я был рад одной общей черте всех тарелок в этой столовке — они были вместительными.
