Эту историю я начал выяснять сразу же как только заметил залезающую под кровать чумазую девчушку в первый же вечер своего появления в бараке. Девчушка вовремя уйти не успела и поймала ногой размашистый пинок от пьяной бабы из охраны питейного заведения. Ребенка внесло под кровать откуда послушался дикий крик боли, а секундой позже любящая пинать детей тупая сука уже била лбом пол, а моя ладонь придерживала ее за затылок. Она захрипела, задергалась и отключилась. Кажется, еще обосралась. Выпрямившись, я добавил ей в затылок ударом пятки. Этого никто не видел кроме прячущихся под нарами мелких дичков. Но они меня не сдали. Промолчали они и когда по бараку потом ходили и спрашивали никто ли не увидел, как это случилось. Свидетелей не нашлось и все решили, что она полезла на нары и оттуда бухая навернулась и разбилась. Ее утащили сначала в лазарет, потом куда-то еще, а буквально вчера объявили, что на ее место уже ищут новенькую. Ну а той первой ночью я услышал напряженное сопение снизу, что потихоньку поднималось и поднималось, пока над краем нар не появилась… нет не рука убийцы с ножом, а крохотная детская ручонка с зажатым в ней чем-то. Это что-то было положено на мою кровать, и ручка исчезла под аккомпанемент сдавленных шепотков там в проходе. Ту ночь я все равно не спал, ожидая от доброго мира жестокой подляны, а когда утренние лучи солнца прошли через стальные жалюзи окон, я рассмотрел лежавший на моей койке предмет. Им оказался кусок погрызенного сушеного манго. Грубо срезанная с плода и завяленная фруктовая пластина с частыми отпечатками мелких зубов по каждому краю. Тем утром, крутя в пальцах подгнившую пластину манго, я заинтересовался происходящими непонятками всерьез, ведь судя по шепоткам ко мне пожаловала чуть ли не целая детская делегация с благодарственными дарами — и даров у них не то, чтобы было много. К тому же я успел заметить во что была одета та уползшая под нары девчонка — рваное и черное от грязи тряпье. За завтраком я начал спрашивать. И узнал все очень быстро — все любят потрепаться.
Это были дети из рабочих семей, живших в одном из бараков неподалеку от этого здания. Барак принадлежал дону Кабреро и селил он в нем только тех, кто работал на него и имел семью. Что-то вроде семейной общаги, почти полностью построенной из выловленной его баржами древесины. И однажды этот барак полыхнул сразу с четырех углов и четырех сторон. Полыхнул жарко. Внутри орали. Выбежать смогли многие… но только не те, чьи старшаки были на работе, а двери заперли. В общем туда ломанулись все, кто был поблизости — включая многих охранников и жителей большого здания. И пока они пытались потушить пожар, пока ловили выбрасываемых из окон горящих визжащих детей, кто-то поднялся на верхний этаж и почти отрезал голову старшему брату дона Кабреро…
Тогда выжило и одновременно осиротело примерно семнадцать детей — их не особо и считали. Большая их часть осталась круглыми сиротами. Вообще спасли из пылающего барака больше тридцати детишек, но чуть ли не половина скончалась по причине ожогов. Оставшихся дон Кабреро велел вылечить, а затем всех переселить в большой дом, вот только заниматься ими никто не стал и детишки в буквальном смысле быстро одичали, научились подворовывать, избегали любого социального контакта с взрослыми, почти не разговаривали и обитали в самых темных уголках этой крепости, легко пробираясь сквозь узкие дыры туда, куда никогда не пробраться ни одному взрослому. Дети быстро стали проблемой. Но дон Кабреро приказал не применять силу — видимо чувствовал вину за гибель их родителей.
Как сук смешно… в тот день нашей с ним беседы в кабинете старый хрен чуть ли слезу не пустил, рассказывая почему у красного быка остался только один рог. Братика его, видите ли, зарезали старшего. А про сгоревших заживо работяг с детишками ни словом ни обмолвился. Видать не слишком важное дело. Ну да хер с ним доном Кабреро, а диким детишкам я отдарился тем же днем, поставив тарелку с тройной порцией мясного рагу под никем не используемую койку рядом с дырявой стеной, а вечером, убедившись, что первый дар исчез, добавил туда щедрый ком оладий с джемом и тогда же в молчаливо слушающую темноту четко и ясно пояснил: я гоблин богатый, меня благодарить ничем не нужно, а если захотите поговорить, то знаете где моя койка.
— Ты меня вообще слушаешь⁈ — вилка собеседника вонзилась в свою тарелку, но зубцы ударили о древнее стекло, поразив нарисованную пастушку в сиськи, но промахнувшись мимо куска уползающего мяса — Какого хрена, Ба-ар⁈
— Да вижу нет у тебя аппетита, бвана — ответил я, разрезая ворованное мясо на куски топя куски в подливе, чтобы наверняка скрыть улики — Думаешь о чем-то… о сиротках дичалых?
