— Тебе виднее, старик.
— Не пойдешь туда?
— Не-а.
— Как глупо! Познакомившись с ними, получишь шанс стать богатым!
Звякнула сердито тарелка и передо мной оказался еще шипящий маслом хороший кусок правильно пожаренной говядины. Тарелка с меньшей порцией встала и перед Ахуланом.
— Зачем, если я уже богат? — поинтересовался я, берясь за нож.
— Ты? — старик от изумления приподнял седые брови и внимательно осмотрел меня от макушки до пояса — А по виду не скажешь…
— Еще как богат — подтвердил я и постучал кончиком ножа по краю тарелки с мясом — Видишь?
— Вижу кусок мяса.
— Ага — усмехнулся я, вонзая нож в податливое мясо и отрезая себе солидную порцию — Именно.
— Я не понимаю.
— Я тоже! — встрял Ахулан, глядя на мою тарелку — Мясо вкусное… но это не золотые монеты!
— Для меня это лучше золота. Давным-давно, когда я был вечно голодным мальчишкой…
— То, что для тебя давным-давно — для меня как вчера! — проворчал старик, но все же остановился, чтобы послушать и поднес к губам чашку с саке.
— Пусть так — хмыкнул я.
— Ты продолжай, сеньор босс! Ты продолжай! — поощрил меня лодочник — Когда ты был голодным мальчишкой… прямо как в трущобах Церры…
— У нас тоже были свои трущобы. Только не растянутые по поверхности умирающего океана, а поднятые на сотни метров…
— Умирающий океан? — старик удивленно склонил голову набок — Не слышал о таком…
— В те дни я и остальные жрали все, что попадалось нам в руки. Остатки из чужих котлов, слизь из разбитых раковин моллюсков, плесень со стен… нам вечно не хватало еды и мы все пробовали на зуб. И думали мы только о еде. Иногда удавалось раздобыть пару птичьих яиц из верхних помещений с полуразрушенными полами, куда взрослые боялись соваться. Мы тоже боялись, но нас гнал звериный голод. Порой удавалось поймать в силок и саму птицу — день пиршества, мать его… И пока мы добывали объедки и охотились, пока что-то жрали, мы не только думали о еде, но и говорили о ней — взахлеб, сутками, со слюной стекающей по губам и капающей на грудь… мы разглядывали картинки в журнальных обрывках, ходили в бывший ресторан на средних уровнях, где на стенах сохранились изображения блюд и улыбающиеся повара… мы бывало по часу стояли там в сумраке и молча смотрели на стену, где был нарисован присыпанный зеленью большой кусок жареной говядины на тарелке, а сбоку чуток целиковой обжаренной картохи и спаржи, хотя тогда мы не знали ее название. Насмотревшись, мы начинали обсуждать и предполагать — какова говядина на вкус? Что за зеленые штуки рядом с картохой? Как бы кто начал есть этот мясной кусище? Сначала суховатую на вид середину, а потом тот подрумяненный жирок по краям? Или сразу вперемешку? А можно ли потом облизать тарелку или сразу выгонят? И под конец мы всегда начинали обсуждать главное — сколько же может стоить такой большой кусок говядины и что за богач может себе его позволить?
Глянув на тарелку перед собой, я поднял глаза на молча слушающего старика и продолжил:
— И мы, грязные голодные дети трущобных оборванцев, авторитетно сошлись во мнении, что если можешь позволить себе такой раз в месяц — то ты зарабатываешь неплохо, если раз в неделю — то ты прямо богач, ну а если можешь есть такое каждый день… говядину! Огромный кусок! Да еще и картоха сбоку… Ну… такое безумие себе может позволить только настоящий богач. Помню, как мы, совсем еще мелкие, поочередно разыгрывали в той ресторанной заброшке сцены, копируя их со стен. Кто-то играл роль повара, кто-то официанта, остальные играли глотающих слюнки зрителей, а счастливчик медленно входил в зал, садился за покрытый вековой пылью вделанный в стену стол, важно оглядывался по сторонам и небрежно так делал заказ: «Мне вон ту говядину с картохой и той зеленой штукой». Все ахали. Повар начинал торжественно готовить, усердно изображая голосом шипящее масло и звякая найденной нами ржавой лопаткой о давно умершие кухонные плиты. Официант для чего-то бегал кругами, махал руками и восторженно качал головой. Потом он приносил на подносе воображаемый стейк, опускал его перед богачом и тот, неспешно, со вкусом, пиля ножом воздух, цепляя его же вилкой, глядя на стену с нарисованным стейком, отправлял все в рот и, чмокая, рассказывал насколько же это вкусно. А мы смотрели, тоже жевали воздух и верили, что ему очень вкусно. И даже завидовали. Так завидовали, что как-то разок чутка поколотили того, кто показал свое наслаждение стейком слишком реалистично, а потом еще нагло добавил, что даже недоел пару кусочков, потому что, видите ли, наелся…
Отрезав себе еще кусок, я неспешно прожевал его, проглотил и, отпив чуток саке, завершил рассказ:
— Вот с тех самых пор, старик, я и считаю, что богат тот, кто может есть говяжий стейк с обжаренной картохой и той штукой сбоку каждый день. Кстати, у тебя есть та штука?
— Спаржи у меня нет… — медленно ответил старик — Но в Церре достать можно, сеньор богач.
— Я богач — кивнул я — Ведь я могу есть стейк каждый день.
— Богатство одной едой не меряется.
