Как и Гейдж, Лиланд питал давний и стойкий интерес к эзотерике. Еще не достигнув 18 лет, он прочитал в подлиннике, на латыни, труд Агриппы Неттесгеймского «Оккультная философия в трех книгах» (1531). Позже, учась в Принстонском университете, он в основном уделял время неоплатонической философии, теургии и герметическим сочинениям, а еще с Гражданской войны он водил дружбу с полковником Генри Стилом Олкоттом (который позднее стал соучредителем Теософского общества)[1099]. Увлечение эзотерикой даже подтолкнуло Лиланда к более или менее серьезным попыткам совершить те самые обряды, которые он реконструировал в «Арадии», а именно вызвать духов-помощников[1100]. То колдовство, о котором писал фольклорист, предположительно было живой традицией, и, соответственно, он подчеркивал в своей книге преемственность между ведовством стародавних веков и нынешними явлениями (даже весьма далекими от итальянской народной культуры) в большей степени, чем это делал Мишле. Ведьма, писал Лиланд, была «некогда реальным фактором или большой силой в бунтарской общественной жизни, и вплоть до нынешнего дня — свидетельства чему можно встретить в большинстве романов — считается, что есть в женщине нечто странное, таинственное и непостижимое, чего ни она сама, ни мужчины не могут объяснить». Упоминание о романах служит здесь, по-видимому, отсылкой к многочисленным изображениям таинственных и опасных женщин в современной Лиланду литературе (см. главу 6). Затем он добавляет: «Ибо каждая женщина в душе — ведьма»[1101]. Была одна писательница, которая придерживалась таких же взглядов на представительниц своего пола. Об этой британской путешественнице, публиковавшейся под псевдонимом Джордж Эджертон, мы сейчас и поговорим подробнее.
Эджертон, чье настоящее имя было Мэри Чейвелита Данн (1859–1945), нашла чрезвычайно интересное применение образу ведьмы в своих сборниках рассказов «Лейтмотивы» (1893) и «Распри» (1894)[1102]. «Лейтмотивы» получили множество положительных откликов и стали одной из самых обсуждаемых книг десятилетия в Англии[1103]. Только за первый год было распродано 6000 экземпляров — весьма внушительное количество для того времени (во всяком случае, для довольно авангардной книжки). А за пять лет успели выйти восемь переизданий и переводы на семь языков[1104]. Обложку украсил рисунок, выполненный художником-декадентом Обри Бёрдслеем в его узнаваемом стиле. Рассказы в сборнике «Лейтмотивы», как и в «Распрях», больше похожи на небольшие очерки, чем на полноценные истории. Персонажи часто остаются безымянными, это скорее смутные стереотипы, чем настоящие реалистичные портреты, наделенные хоть какой-то психологической глубиной. В обоих циклах Эджертон персонажи-мужчины часто сравнивают героинь с ведьмами. Например, в рассказе «Пустая рамка» главная героиня получает письмо от мужчины, который обращается к ней так: «Ты, ведьма с душой из чистого белого огня», и просит ее: «Будь со мной, работай со мной, делись со мной, живи со мной, как равное мне существо, и надо мной — как моя королева женщин!»[1105] Ведьма здесь становится образом женского могущества, метафорой такого типа творческих женщин, которые во всех отношениях равны мужчинам[1106].
Метафора ведьмы проступает заметнее всего в самом известном — и в пору выхода сборника самом скандальном — рассказе «Поперечная линия» из «Лейтмотивов». Там рассказывается о том, как замужняя женщина, гуляя по лесу, случайно встречает мужчину, который удит рыбу. Они встречаются еще несколько раз, и он в нее влюбляется. Она — таинственная и оригинальная особа (среди прочих у нее есть и мужские увлечения — например, рыбалка), и он несколько раз называет ее ведьмой. Мужу она тоже видится дьявольским существом. «Ты — странный дьяволенок!» — говорит он ей, а она отвечает, что хотела бы быть мужчиной, потому что тогда бы она «разгулялась на полную катушку!» (возможно, она хотела сказать, что тогда завела бы себе любовников)[1107]. Она жалуется мужу: «Будь ты похуже, а я получше, может, мы и встретились бы где-нибудь на полпути. Ты — жутко славный малый. Только такие, как ты,
Все они в упор не замечали того вечного буйства, того неукротимого первобытного яростного темперамента, который дремлет даже в самой кроткой, лучшей женщине. В самой глубине, под толщей веков послушания, горит эта первобытная черта, неукротимое качество. Оно может затаиться, но его никогда не вытравишь никакой культурой —
