Инфернальный феминизм полностью

Немного неясно, что именно Лиланд называл «дьяволизмом», но, по-видимому, это слово означало подчинение Сатане. Итак, дьяволизма здесь не найти, поскольку итальянские ведьмы говорят со своими божествами повелительным, приказным тоном. Именно это, по утверждению Лиланда, и отличает их от сатанистов: «Никто никогда не слышал, чтобы ведьма-сатанистка заклинала Троицу, Христа или даже ангелов и святых, или угрожала бы им. Собственно, они не могут даже заставлять дьявола или его бесов подчиняться — те действуют как рабы исключительно по его доброй воле»[1076]. К тому же, говорит он, отщепенцы итальянского общества почитают Диану с незапамятных времен, тогда как «якобы существующее поклонение Сатане — гораздо более поздняя выдумка Церкви, и до сего дня оно никогда по-настоящему не занимало видного места в итальянском колдовстве»[1077]. Что любопытно, редакторские комментарии в критическом издании «Арадии», вышедшем в 1998 году, наводят на мысль о том, что Лиланд, возможно, подверг значительной цензуре некоторые из раздобытых для него Маддаленой материалов, имевшие сатанинское содержание[1078]. И все же, несмотря на его попытки смягчить подобные ноты, ведьмы в «Арадии» сохраняют тесную связь с Люцифером, а Диана изображается Царицей Ада. Были ли они рабами тьмы или нет — те силы, что они заклинали, в каком-то смысле были демоническими. По словам Лиланда, ведьмы в прошлом подвергались феодальному гнету и «мстили за это как могли, устраивали оргии, посвященные Диане, а Церковь уверяла, что там они поклоняются Сатане»[1079]. И все же Диана, какой изображает ее Лиланд, состоит в тесных узах с Люцифером, падшим ангелом, да и сама она — однозначно демоническая фигура, а он лишь слегка пытается отмахнуться от этого, говоря о позднейшей демонизации со стороны церкви. Таким образом, описываемый им культ очень напоминает обрисованный Мишле сатанистский протосоциализм.

Итак, ведьмовство, описываемое Лиландом, будучи формой (как минимум, косвенно) инфернального феминизма, хорошо вписывается в рамки очень модного в ту пору дискурса, рассматривавшего Люцифера как освободителя женщин[1080]. Как указание на это можно расценить и вышеупомянутые слова Лиланда о связи Арадии и Лилит. Как говорилось в главе 1, Лилит к тому времени уже превратилась в своего рода феминистский символ. В этом контексте обычно сохранялась ее явная связь с Сатаной. Хотя самому Лиланду и не очень нравились эти демонические ассоциации, они все равно наверняка усиливали сатанинскую составляющую его книги — под интертекстуальным углом[1081]. Это же относится и к феминистским коннотациям, сопутствующим имени Лилит, а все вместе они пересекаются с инфернальным феминизмом. Вероятно, Лиланд, обращая внимание на связь между богиней ведьм и Лилит, прекрасно это понимал (тем более что он наверняка читал «Демонологию и предания о дьяволе» Монкьюра Конуэя, где демоница названа первой проповедницей женского освобождения)[1082]. В «Арадии» есть и абсолютно откровенные заявления, указывающие на то, что автор осознавал связь между феминизмом и колдовством и сам относился более или менее положительно к идее обретения женщинами равноправия. Теперь же мы познакомимся поближе с этими утверждениями.

В своей более ранней работе Лиланд вкратце писал о «Ведьме» Мишле, и влияние, оказанное французским историком на «Арадию», кажется совершенно очевидным[1083]. Его можно заметить, например, там, где говорится, что «в те дни… богачи обратили в рабство всех бедняков»[1084]. И потому к культу, подробно описываемому Лиландом, примкнули «мятежники, изгои и все недовольные, кто сделал колдовство или чародейство своей религией»[1085]. Судя по заключительным комментариям, это был еще и феминистский культ (ведь женщины в патриархальном обществе тоже относились к числу недовольных). Потому, говорит он, его книгу нужно прочитать всем, кого интересует «тема женских способностей и влияния»[1086]. Он утверждает: «Всякий раз, когда в истории наступает период радикального умственного бунта против давно укоренившегося консерватизма, иерархии и тому подобного, непременно совершаются попытки увидеть в Женщине абсолютно равный, а значит, превосходный пол»[1087]. Колдовство, безусловно, следует отнести к этой категории умственных бунтов. Иными словами, оно сродни культу, изображенному Мишле, — религии революции (или сопротивления), если вспомнить определение Брюса Линкольна. Лиланд же пользуется собственным термином — контррелигия[1088].