— Да, у меня есть Дима, но это не мешает мне волноваться за тебя. Как и за других… мужчин, — сказала Вика, запнувшись. — Зря ты так думаешь о себе, что один такой, уникальный.
— Прекрасно. Вот и волнуйся за других мужчин, меня только трогать не надо.
— Я неправильно выразилась, Семен! Перестань вести себя как ребенок. Может, повзрослеешь уже, не настала ли пора?!
— А я не хочу взрослеть. — Семен, помогая себе одной рукой, принял полусидячее положение и наконец посмотрел в глаза Вике.
Густав по-настоящему огорчился, что не сумел уйти в нужный момент, потому что присутствовать при ссоре двух людей, ещё недавно не мысливших себя друг без друга, ему не хотелось. Но Семену и Вике необходима была помощь беспристрастного арбитра, судьи, не позволяющего спортсменам сбиться в клубок из тел и как следует отдубасить каждого, кто попадется под горячую руку. Его присутствие волей-неволей помогало им сдерживать себя, чтобы не ляпнуть чего-нибудь лишнего, о чем в дальнейшем, остыв и поразмыслив на свежую голову, они могли бы пожалеть. Короче, он скрестил руки на груди и принялся наблюдать за столь диковинным для одинокого странника зрелищем.
— Если ты не повзрослеешь, то тебе придется плохо, — грустно сказала Вика. Она нервно теребила в руках шуршащий пакет.
— Что с того? Плохо мне, хорошо мне, тебе-то какая разница?! Я исчез из твоей жизни, исчез, понимаешь? Я пытался вернуться, все наладить, пытался простить, но ты не хотела, и ничего не получилось. К чему сейчас эти игры в благородные чувства и сострадание? Ты хочешь, чтобы все видели, какая ты добрая и не помнишь прежних обид? Объясни мне! — Семен говорил тихо, спокойно, но, судя по жилам, вздувающимся на его шее, ему стоило большого труда удерживать себя в рамках приличий.
— Я просто хочу, чтобы у нас с тобой были отношения человеческие, все же мы с тобой не чужие друг другу люди когда-то были. Но сейчас я понимаю, что ошибалась, идя сюда с такими мыслями. Ты на самом деле уже чужой мне человек. Уже, понимаешь? Здесь и сейчас. — Вика встала. — Я ошиблась в тебе, Семен, но все равно хочу попросить у тебя прощения.
Семен дернул головой и устало закрыл глаза.
— За что? Ты мне не сделала ничего плохого, — сказал он монотонно.
— Просто за все, целиком и сразу. Густав, ты можешь покормить его? — обратилась Вика к страннику.
Он встрепенулся, скинув с себя образ отстраненной безразличности, и ответил:
— Да, конечно.
— Тогда вот, держи, их не нужно мыть, я уже помыла, просто порежь, чтобы он не обрызгался соком.
Она протянула Густаву пакет с одуряюще вкусно пахнущими персиками, на бархатных боках которых ещё блестели капли воды.
— Никаких проблем, накормлю и напою нашего героя, ни к чему не придерешься!
— Спасибо. У тебя сильные руки, ловкое тело, не сомневаюсь, что ты не оставишь его в беде. — Вика улыбнулась и быстро прошла мимо странника, задев его плечом.
От этих её слов и касания у Густава внутри что-то щелкнуло, а в паху он почувствовал приятное шевеление и тепло.
Он вдруг осознал, что уже довольно давно не вкушал женской ласки. Именно ласки, флирта, потому что почитать за подобное мимолетные сношения с гостиничными шлюхами, коих в ночлежках для странников водилось великое множество, ему даже не приходило на ум.
За всю свою жизнь он мог припомнить и буквально по пальцам пересчитать небольшое количество таких отношений, от которых в груди вспыхивал и разгорался жаркий костер, трещавший и разбрасывавший по сторонам раскаленные угольки.
Обычно после таких встреч Густав надолго оставался в одном месте, потому что путешествовать вдвоем с любимой женщиной ему не хотелось. В такие дни он был чертовски уязвим в плане целостности и нерушимости собственной философской теории. Странники существа одинокие, но и ранимые этим самым одиночеством. Как рыцари, чьи доспехи намертво приварились к коже воина. Кажется, что он защищен с ног до головы, но стоит слегка нажать на броню, как она надавит на оплавленную, изуродованную кожу. И станет больно. Не смертельно, но…
Густав знал, что такое внутренняя боль. Не то чтобы это было слишком уж сокрушительно, нет, иначе он остепенился бы ещё лет пять назад и завел бы себе жену и ребенка (обязательно мальчика), благо в корабле достаточно места для троих. Просто эти чувства и воспоминания нельзя было навсегда выбросить из памяти. Забыть на время — да, но стереть — никогда, они имели свойство всплывать в самый неподходящий момент.
И именно поэтому странник удивился, когда Семен отчетливо и с ненавистью произнес, глядя вслед ушедшей Вике:
— Долбаная шлюха.
— Ты о чем, дружище?
Густав опять сел на табурет, взял с прикроватной тумбочки тарелку и выложил на неё пару персиков. Достал нож, который, в отличие от пистолета, всегда носил тут с собой, и взрезал первый плод. Тот действительно брызнул липким соком, которого вылилось очень много. Странник протянул Семену янтарную дольку, и охотник не стал отказываться, видимо, любовь к персикам пересилила нелюбвь к Вике.
— О ней, об этой суке. Терпеть её не могу. Видел, как она флиртовала с тобой?
— Нет. О чем ты?
