Но уже долгие годы здесь не было никого. Ракета покосилась, замок сгнил, а те, кто гладил и любил собаку Дину, растворились в бурлящем чреве чистильщика вместе с самой беременной Диной, которая истошно верещала, наблюдая, как рассыпается в пыль её надутый живот и как оттуда буквально высасывает её ещё лысых и слепых щенят.
Несмотря на тепловые вентиляторы, копать было нелегко. Насыщенный оранжевый цвет создавал иллюзию того, что греют вентиляторы будь здоров, но лопата с трудом вонзалась в твердую землю, и, пускай начали они одновременно, Густав все время опережал хирурга, все ещё не отошедшего от погружения в аорту.
Хоть небо и выглядело совсем уныло, словно по нему размазали сероватый молочный субстрат, произведенный из давно слежавшегося порошка, странник не ощущал себя подавленным или угнетенным. Стыдно было признавать, но жизнь в снегу, как он её про себя называл, нравилась ему все больше и больше. Здесь было тихо и спокойно, и даже как-то сказочно.
Он уже не относился к снегу как к непреодолимой преграде. А сосульки на крышах домов не казались ледяными щупальцами, стремящимися влезть ему в задницу и убить медленным, мучительным способом. Метель или падающий снег вообще были прекрасны, гораздо лучше дождя, к которому странник испытывал некую слабость, как ребенок к одеялу и подушке — спасению от ночных кошмаров и завывания ветра за окном.
Конечно, проживай странник этот период в корабле или, ещё того хуже, пустом доме, ему бы все виделось в абсолютно иных тонах, не пасторальных. Но те условия, которые обеспечил ему хирург, были, пожалуй, идеальными.
Уже не раз и не два подумывал странник о том, чтобы тоже подыскать себе подобное местечко. Обустроить его, сделать комфортным и уютным, наставить везде солнечных батарей, окружить забором и прочными дверьми и зажить спокойно. Без суеты. Без лишних телодвижений.
Но он понимал и то, что эти мысли — иллюзия, мимолетная слабость. Что, отдохнув от самого себя месяц-два, он опять захочет в дорогу. Снова будет мечтать о колесах, пожирающих новые, не изведанные ими трассы. Мечтать о пустых городах с их опасностями и неожиданными, приятными сюрпризами. Даже безголовые муты, к коим он всегда относился с отвращением, принесут больше радости, чем удобная кровать в теплом углу.
И ещё. По-прежнему оставалось подозрение, что все эти сокровенные мысли происходили не только из сокровенных желаний Густава.
Он со злостью вонзил лопату в землю и выбросил наружу новую порцию чернозема.
Всю выкопанную землю они набрасывали в одну кучу, перед кораблём странника, так как у него был ковш, которым можно потом зарыть Ивана, нанеся последние штрихи вручную.
— Сколько ещё копать? — спросил Густав у Кира. Они стояли в яме в полный рост, и если немного согнуть колени, то макушка странника становилась вровень с поверхностью, а роста он был чуть меньшего, чем хирург.
— Да все, хватит, наверное. Так его точно никто не выкопает и не съест. — Кирилл огляделся и откинул лопату, упершись руками в края могилы. Он тяжко дышал, и синие тени, залегшие под его глазами, вовсе не являлись игрой света в этот пасмурный день.
После небольшой передышки они выбрались из могилы и направились к Ивану.
— Ты за ноги, я за плечи, — сказал хирург.
Густав, послушавшись, взялся за ноги, ощутив под тканью и полиэтиленом грубые, тяжелые ботинки бывшего лидера. Для верности он также уцепился за бечевку, удерживавшую эти самые ноги вместе, и они медленно, потому что неудобно и скользко, а не потому, что печально и грустно, понесли Ивана к могиле.
— На раз-два-три. — Кир снова взял на себя роль управляющего похоронной процессией.
На «три» тело полетело вниз и с каменным глухим стуком ударилось о неровное дно. Ира отвернулась и уткнулась в плечо хирурга. Густав поморщился, но иного плеча, кроме своего, не имелось, поэтому страннику пришлось самому переваривать внутри себя это несоответствие — смерть и жизнь.
Переваривать в собственном соку, на медленном огне, постоянно помешивая.
Ещё вчера Иван просто
Странник видел множество смертей. Какая-то часть из них была и на его совести. Но все похороны он помнил наперечет, так как их было мало. И отношение у него к ним выработалось отвратительное. Странник считал, что похороны, сами по себе, страшнее факта смерти. В них он находил что-то чуждое его природе. Шершавое, как персиковая косточка, застрявшая в горле.
— Скажем последние слова? — спросил Кир.
Ветер, гулявший между домов и в арках, утих.
Стало спокойно, и на небе даже появилось светлое пятно, в котором, по всем приметам, скоро должно было появиться редкое зимнее солнце.
— Какие слова? — сказал Густав.
— Ну, например, каким хорошим человеком был покойный. Кстати, на Луне так людей не хоронят, там сжигают и используют пепел для удобрений, — неизвестно к чему вспомнил Кир.
— Можно было и сжечь.
