Он нащупал крестообразный шрам и вцепился в волосы, оторвав голову от подушки, и тут же с силой зарылся в неё обратно.
«Ещё недавно я и мысли об этом допустить не мог. А если и мог, то не был таким чудовищно пассивным. Боги, как же так? У тебя в голове силиконовая херня, говорит мне Кир. Ух ты, говорю я, она похожа на презерватив? Ты ли это, странник? Или это давно уже кто-то другой?»
Густав сильно, до рези в глазах, зажмурился, и в абсолютной тьме запрыгали белые точки. Он попытался вспомнить какой-нибудь не слишком важный момент из своего детства, но не получилось. В памяти всплывали только важные, знаковые моменты, забыть которые было вообще никак нельзя.
Тогда он попробовал пролистать время своей юности по отдельным годам. Но, к удивлению, так ничего и не вспомнил.
«Не может быть!» — подумал странник.
Но все обстояло именно так. Любой год, какой бы он ни брал, будь то шесть лет или одиннадцать, не вызывал никаких чувств и образов. Память прожитых лет превратилась в смазанную ленту одинаковых слайдов. Вот они едут, вот заезжают в город, вот выезжают, вот едят, вот спят, вот ищут пропитание, одежду и воду.
Но чем отличался один год от другого, Густав не помнил.
Он провел языком по внутренней стороне нижней губы, ощутив припухлость давнишнего шрама.
«Где я его получил? Когда? Когда бежал, споткнулся и упал? А было ли это вообще? Сколько лет мне тогда стукнуло? С матерью или уже без неё? С отцом или в одиночестве? Я не помню, не помню!»
Странник вскочил, накинул на плечи одеяло и принялся мерить комнату шагами. Прожив около четверти века, он помнил о себе столько же, сколько помнит о себе какая-нибудь плесень или мох. Он абсолютно точно мог бы расписать свою жизнь за прошедшие года три, максимум четыре, но то, что случилось до этого, скрывал плотный густой туман. И туман этот невозможно было рассеять, странник не знал, чем вызвать воспоминания.
— Что, если ничего вообще не было? Что, если меня не было? — потрясенно прошептал он и вскрикнул, потому что, сам того не замечая, рванул волосы там, где находился шрам.
Брезгливо поморщившись, Густав сел и глубоко вдохнул.
— Так, — сказал он себе, — давай размышлять логически.
Его отражение в зеркале ответило:
— Давай.
Странник закрыл ладонями лицо и с минуту молчал, сосредоточенно роясь внутри себя.
— В принципе все не так уж и плохо. Я кое-что помню. Некоторые моменты. Но сколько их? — спросил он у своего отражения. — Можно посчитать на пальцах.
Он раздвинул пальцы и посмотрел через них.
— Да, по пальцам, только ведь между ними пустота. Я помню хлебные крошки, но не знаю, как выглядит весь хлеб. Что со мной происходит? Амнезия? Передатчик? Легион?..
Густав отнял руки и раздраженно сплюнул собственный волос, прилипший к губам.
«Возможно, — подумал он, — что я просто устал. Мне надо хорошенько выспаться, утром на свежую голову я все спокойно вспомню».
— Что же ты хочешь вспомнить? — спросило отражение, и в его глазах отчетливо виделся страх. Ужас кролика, встретившего удава, о котором до этого лишь слышал всякие байки от своих собратьев. Встретившего удава в первый и последний раз в жизни.
«Надо просто вспомнить хоть что-то».
— И что это изменит? Даже если ты что-то вспомнишь, допустим, этого не вернуть, не переделать, не поменять. — Отражение было неумолимо.
«Но в том-то и дело! — Густав отвернулся от зеркала. — Мне не нужно что-то менять, меня элементарно интересует сам факт того, что со мной было, потому что это часть моего «я». Это часть меня. И я её потерял. Ведь забытье — почти как смерть, которой ты не заметил».
— А если бы ты и вправду не заметил? Подумай, что бы переменилось тогда? — Отражение умело говорить даже в те моменты, когда Густав его не видел. Это было удобно, но и нервировало. Странник уже жалел, что вызвал его, потому что звучало оно убедительно и казалось совершенно правым.
«Ничего бы не переменилось, я бы просто продолжал жить».
— Ну, это как правила языка — если часть предложения можно опустить, то к черту эту часть предложения!
«Нет такого правила».
— А ты представь, что есть.
Густав сорвал одеяло с плеч и швырнул его в зеркало. Одеяло повисло, зацепившись за угол, закрыв отражение, но голос остался. Внутренний голос, Густав это ясно понимал, зная своего извечного собеседника так же хорошо, как и корабль.
— Ты зациклен, странник! Живи проще! — глухо крикнуло отражение.
«Я не могу проще!»
— К черту «не могу»! Просто вспомни что-нибудь хорошее, вспомни: когда ты нарушал собственные правила, разве это не было прекрасно, разве ты не чувствовал себя счастливым?
«Я не могу ничего вспомнить, неужели тебе не ясно?»
— Чушь! Меня-то ты помнишь, такое не забывается. И это тоже часть ребуса, потому что твой мозг, странник, работает как следует. К чему удерживать в себе то, чего давно нет? Если это и было тобой, твоей жизнью, то это была скучная жизнь, ненужная. Вспомни, как ты помогал незнакомым людям. Или когда сказал Еве, что любишь её. Помнишь? Это ведь прямое нарушение твоих правил!
