Джонни должен разобраться. Джонни разберется, в конце концов, это его мечта, его новый мир, а сам Шикан только лишь исполнитель его воли.
Кенни тоже хотел нового мира, но гонялся он только за одним: за собственным статусом, за собственной безопасностью. Хотелось стать человеком, вот и настаивал, ныл. Эгоист, и всегда им был.
Эгоист, с неожиданной нежностью подумал Шикан, поправляя тело на своем плече и открывая дверь, запертую на вращающееся шипастое колесо замка.
Мертвые молчали. Они давно перестали разговаривать с Шиканом, и он был этому рад. Тот, кто услышал голос Мертвых, — безумен, и слушать их — опасно для остатков рассудка.
Они способны были нагнать ужас на долгие века вперёд: люди, уже забыв о них, все же раз и навсегда отказались от сохранения и захоронения тел своих умерших и не восстанавливали обычай похорон. Трупы сливали — растворяли в кислоте. Сливали, чтобы не достались они Мертвым, не прошли процесс переработки, чтобы не началось снова бездумное клонирование, обрекающее человеческую расу. Никто уже и не скажет, почему нельзя хоронить, но любой скажет, что тела нужно сливать, сливать и точка. В кровь, в генетическую память впилось это знание, уже ничем не объяснимое…
Шикан наклонился, с лязгом приоткрыл дверцу пузатой медной камеры, обшитой изнутри треугольными зубцами. Он загрузил тело Кенни внутрь, захлопнул дверцу и предупредил Мертвых:
— Растяните его по всей доступной цепи. Соответствие оригиналу минимально — семьдесят семь процентов, снижение недопустимо. Восстановление по запросу, минимальное значение срока восстановления — десять лет. Доступ к информации — сто процентов. Поддержка значимых параметров — сто процентов.
Мертвые молчали.
Шикан рванул на себя рычаг, и провернулась первая шестеренка, а тяжелые шары, висевшие над головой, качнулись и начали соединяться, легонько прилипая друг к другу боками и снова разъединяясь.
В камере задребезжало. Вращение её нарастало, и послышался хруст, влажное плюханье, скрип. Шикан добавил оборотов.
Скрип и хруст перешли в звук тонкий, свистящий, будто внутри камеры с огромной скоростью вращался сухой песок.
Медные шары, тускло блестя, слипались в цепочки-волокна, по рисунку которых несложно было опознать складывающиеся нити ДНК.
Процесс был запущен, и ему требовалось время.
Шикан наклонился, вытащил из-под кучи пыльного брезента длинноствольный «Змей» и уселся с ним напротив двери, прислонившись спиной к гудящему медному экрану, медленно наливающемуся теплом.
Сосредоточившись и закрыв глаза, Шикан торопливо моделировал в памяти образ и характер Кеннета, стремясь максимально полно обрисовать его душу, чтобы не исчезло главное…
Этажами выше Эвил торопливо подключал Карагу, слегка недоумевая.
— К чему спешка? — недовольно спросил он. — Каждой работе свой срок.
— Делай, — сухо отозвался Джонни, собравший для этого короткого ответа всю свою серьезность. — Не чувствуешь? Нас таскает туда-сюда. Все к черту… нужно остановить…
Эвил пристально посмотрел на него и покачал головой.
— Я не успею тебя реконструировать, ты это понимаешь? Так и будешь хрипеть. Все под твою ответственность.
— Под мою.
— Слей колбу с зарядным устройством.
— А дальше что?
— Ничего. Он будет спать.
Джонни ещё раз глянул на тело Караги, уже начавшее наливаться розоватым цветом снова живого организма, и отправился к колбе. На коротком, вытертом до блеска старом пульте он нашёл кнопку слива пластика и нажал на неё, задрав голову.
Сначала ничего не происходило, а потом показалась у верхушки колбы белая полоска, быстро расширявшаяся. Потеки пластика туманили стекло. Висящее в неподвижности тело беспокойно зашевелилось. Джонни внимательно наблюдал за ним. Он впервые видел рождение зарядного устройства и отчего-то волновался.
Заметив кнопку рядом с шершавой мембраной динамика, он нажал её и сказал:
— Ты меня слышишь?
Дюк его слышал. Слышал звук и легко интерпретировал слова, но их значение искажалось. В простой фразе ему послышалась угроза. Рассудок, надолго лишенный ощущений, потерявший все ориентиры реальности — звук, тяжесть, зрение, выбрасывал на поверхность реакции умирающего животного. Дюк видел малиновую тьму и ощущал густой прилив бешенства. Где-то внутри него созревал и приучался думать новый образчик рассудка: формировалось сознание зарядного устройства, лишенного любых ощущений, но вынужденного мыслить и действовать.
Пластик стекал по затылку и плечам. Появилась тяжесть живого тела, с ней вместе — сложная боль, не похожая на боль в обычном, человеческом её проявлении.
Раздражающее ощущение перезаряженности, избыточности.
Раскрыв глаза, Дюк увидел с другой стороны стекла удивленные беззлобные глаза Джона и обеими ладонями ударил в центр преграды. Стекло распалось на длинные треугольные куски. Разлетелось с глухим треском.
Остатки пластика выплеснулись на пол.
Джон стоял молча, держа руку на пульте. На предплечье появились длинные мокрые порезы. Такой же порез горел за ухом. Осколок впился в плечо.
— Эвил, — ломким печальным голосом позвал Джон, — он не спит…
