Карага долго и старательно уничтожал в себе воспоминания о смерти Джонни, так старался заменить их на что-то другое, беззлобное, неотвратимое, что уже лет пять как верил в то, что Джон погиб из-за своей поломки.
Ковчег, каждой твари по паре, сам бог за штурвалом.
Джонни Доу легко бы разгадал загадку.
От виллы «Ковчег» не осталось ничего, кроме засыпанного сором и поросшего плотным вьюном подвала. Боковая узкая дверца, в которую мисс Эппл, бывало, протискивалась бочком, чтобы поставить в холодок миски с кормом, завалена бетонной серой плитой, которую тоже уже атаковал вьюнок.
Не осталось ни таблички с именем хозяйки, ни заборчика, ни воротец.
Остался только сырой подвал, в стене которого долгое время украшением служил медный начищенный круг с квадратными зубцами — мисс Эппл называла его штурвалом и всегда протирала тряпочкой с мелом.
В темноте лоснится медный матовый блеск.
Первым съели Йоргенсена. Он сильно вывихнул ногу. Белую, длинную ногу. С ним никто не успел подружиться, но в памяти Кэма все равно застряло полтысячи разных подробностей.
Нет, так дальше нельзя.
Кэм помнил, что Йоргенсен никогда не сквернословил и неизвестно для чего берег свои кредитные карточки и водительские права. А ещё он был охоч до работы и в тот роковой день в буквальном смысле свалился от усталости.
Потом были другие жертвы, которых Кэм успевал расспросить — откуда пришли, что умели делать. Разговоры скрашивали будни, но когда он высасывал костный мозг из чьей-нибудь фаланги, казалось, призрак вот-вот явится за своим пальцем. Юноше выделяли лишнюю порцию еды, потому что он никогда не отказывался сходить за дровами, даже если снега наметало выше крыши.
Ночи тянулись долго — никаких воспоминаний не хватит. Эрин соглашалась на секс, только когда хотела согреться, — занять себя больше было нечем, оставалось лишь ковырять похожие на ожоговые струпья да прислушиваться к стонам и шепотку разговаривающих во сне обитателей хижины.
Поэтому, когда Мэнни постучал в стену и что-то крикнул, Кэм даже обрадовался.
Эрин пошевелилась, так и не проснувшись. Она умудрялась дрыхнуть по двенадцать-тринадцать часов кряду. Другие с проклятиями и мычанием начали приподниматься на локтях, вытягивать шеи. Когда Мэнни вошел в дверь и впустил внутрь струю холодного воздуха, в ответ раздались негодующие крики. Свежий воздух разогнал призраков.
Вошедший подросток — и без того низкорослый для своих пятнадцати лет — согнулся ещё больше. Низкий потолок даже ему не позволял стоять прямо. Если бы удалось нашакалить достаточно стройматериалов, потолки по привычке сделали бы высокими. Оказалось, однако, что ограниченное пространство прогревалось быстрее, поэтому крышу до возвращения зимы решили опустить ещё на несколько десятков сантиметров, настелив из высвободившихся досок лишний накат.
— Кто-то поднимается из долины, — объявил Мэнни.
— Что-о?
— Прайс хочет зажечь костер.
— С какой это стати?
— По долине идёт человек. В нашу сторону.
Кэм потянулся поверх Эрин разбудить Сойера, но тот уже не спал. Ладонь Кэма наткнулась на напрягшийся бицепс соседа. Тлеющие в очаге угли едва освещали их закуток, в тусклом отсвете больше угадывался, чем был виден, свежевыбритый череп Сойера, напоминающий в профиль поставленную вертикально пулю.
— По долине, говоришь? — откликнулся тот. — Как ты его отсюда мог разглядеть?
Мэнни покачал головой.
— Он с фонариком.
Калифорнийская сьерра на востоке от безжизненного Сакраменто состояла из одних прямых линий. Ущелья и склоны сходились под острыми углами; все пики либо утыкались в небо пирамидами, либо вертикально обрывались вниз от плоских, как стоянки для машин, макушек. Панорама, залитая мягким звездным светом, внушала Кэму надежду: красота — вот она, никуда не делась, он ещё способен её замечать.
К тому же наступал то ли апрель, то ли май, скоро потеплеет и можно будет спать на воздухе, а не в зловонной избушке.
