Мы могли быть для него чем угодно: петлями распустившегося полотна, странно активными кусками неразумного мяса, растительностью, личной коллекцией, тарой с редкими химическими соединениями…
Может, он был великим ученым и, с точки зрения его расы, открыл новую тайну космоса, и поразил свою цивилизацию так же, как нас бы поразил человек, научившийся разговаривать с камнями и умудрившийся вникнуть в их неподвижную, но осмысленную культуру.
Может, он был наркоманом и принимал нас внутрь.
Я ничего не могу утверждать, и я ничего не могу объяснить.
Людям казалось, что последние дети знают все, а последним детям казалось, что правду знают только люди.
Они спрашивают нас: что будет дальше? Мы спрашиваем их: что произошло?
Нам кажется, что вектор событий может двигаться только в одном направлении: к возрождению. Все, что не ведет к нему — кажется бессмыслицей, правда?
Но к нему ничего не ведет. Край пал, синдромеры почти вымерли, последний медик превратился в часть обезумевшей машины, Командор ушёл от ответственности, Альянс Освобождения в полном составе пьет ром в норе Уолли и каждый вечер обсуждает новые планы нападения на давно несуществующий рай.
В прошлом году я зимовал в маленьком городке с мирным и дружелюбным населением: в меня ни разу не стреляли и позволили выбрать под заселение любой из пустующих домиков.
Я выбрал домик, заселился и провел зиму в каком-то отупении. Помню, что выходил на поиски деревянных заборчиков и мебели, чтобы спалить все это и согреться, помню, как провалился однажды в полную снега яму и тонул в ней, словно в зыбучем песке, и даже успел приготовиться к смерти, но выбрался. Как-то выбрался.
Помню, что было холодно, что спал много, что пил постоянно.
Я теперь вообще очень много пью. Мне так легче, правда. Гораздо проще испытать муки совести оттого, что вчера на спор целовался с небритым инвалидом и падал, падал, бесконечно неуправляемо падал на крыльце, дороге, у стойки, чем испытывать муки совести за то, что не остановил брата и не прикончил Сантану.
Я нашёл множество объяснений, почему не сделал ни того, ни другого.
Луция было не остановить — он одержим и ненормален, а Сантана живет до сих пор и, может, не так уж сильно мучается, как мне представлялось.
Если много пить и много спать — о них и вовсе забывается.
Снился один и тот же сон: туманный берег, река широкой дугой уходит за горизонт. Вода чёрная, холодная. В такой воде не видно отражения, не зародится волна. На дне топляки и что-то, чему давно нет названия. Через реку перекинут мост: древний мост, на скользких сваях. Начало его давно ушло под воду, и брести приходится по колено в черном холоде, надеясь не соскользнуть. Плавать — все мы умеем плавать, но некоторые — только гипотетически, только надеясь, что смогут удержаться на поверхности, но это самообман. По мосту нужно идти гуськом, держась руками за перила. Старая ветхая конструкция поражает мертвой силой. Мост — словно динозавр с обрубленными конечностями, истекающий посередине реки чёрной стылой кровью. Когда он заканчивается, глубина только начинается. Дальше — как повезёт. На том берегу туманные деревья и обрыв, поросший кустарником. Мне туда нужно, просто необходимо попасть, но я жутко боюсь — все предполагаемые мои умения ничто перед неподвижной гладью. Второй раз я стою на этом мосту. Мне хватает духу взойти на него, пройти до конца и не хватает духу попробовать достигнуть берега. Мало-помалу все спускаются вниз и барахтаются, как мокрые тюлени или крысы. Вскоре они исчезают. Остаюсь только я: держась за перила, в полной тишине. Смотрю на неподвижный поворот реки.
Я просыпался со странным ощущением: мне казалось, что я знаю местность, где протекает эта река и стоит этот мост. Я все ещё в полудреме, мне все ещё тепло, и я вижу маленькую деревню в осенней пестрой долине, домики с аккуратными крылечками, дорогу змеей.
Яблоки созрели и висят неподвижно. Иногда слышны глухие толчки, словно умирающее сердце все ещё пытается встрепенуться — это тяжкая осенняя падалица и подмерзшая земля.
В моем доме пусто, хотя я точно знаю — здесь были и моя мать, и мой отец. У крыльца старый велосипед с рулем, обмотанным проволокой. С тревогой поглядывая на небо, я взбираюсь на него и качу прочь, и по пути ко мне присоединяются другие дети, тоже сосредоточенные и молчаливые.
Мы хотим жить. Очень хотим жить, и потому так отчаянно рвемся к мосту — кажется, попадешь на другой берег — и останешься цел.
Только мост разрушен, и я остаюсь на нём, цепляясь за перила, и смотрю, как исчезают с глади чёрной реки головы моих молчаливых спутников.
Воспоминание настолько яркое, что иногда я начинал ему верить. Окончательно просыпался и размышлял: возможно ли это, возможно ли, что капитан не
Случилось мерзкое: сознание принялось расслаиваться, я верил то одному, то другому, и картины прошлого — то коридоры на Небе-1, то деревенская пыльная дорога — принялись соперничать в яркости.
