Очередное туманное утро я встретил с четким осознанием, что я — открытка с изображением. С глянцевой картинкой, с адресом на обратной стороне, адресом, по которому давно никого не найти. После этого я не смог больше спать. Мне было тяжело терять сознание — казалось, что если я сейчас отключусь, то больше не вернусь. Страх потерять над собой контроль — это страх панический. Я боялся спать, боялся этой ненормальной путаницы, и боялся потерять мои мысли, сознание, боль. Как потерять сознание осознанно? Поиск родственного разума. Сигнал в космос. Чем больше я пугаюсь бессознания, тем больше я понимаю, что в реальности я тоже мало к чему прикреплен.
Лондон пришёл очень вовремя. Не помню, как его встретил, помню только тепло, его холодные пальцы и приятный вкус таблетки на языке. Такие таблетки — белые тонкие пластинки со вкусом апельсина, лимона и яблока, спасали нас от всего — от боли, от хандры, от бессонницы, от многих-многих неприятностей, которые случались с детьми, запертыми в космическом корабле под присмотром с трудом говорящего скафандра.
Я уже и забыл, что такие вещи существуют, и забыл, какое облегчение они приносят.
— Выспись, — сказал Лондон и укрыл меня чем-то тяжелым и пахнущим человеческим теплом. Пока я спал, он посыпал снегом пол и все углы моего жилища, а потом старательно вымел снег наружу. Вытряхнул и тщательно выбил на морозе все мои тряпки, не рассчитал сил и закашлялся страшно — наутро я нашёл несколько кровавых прогалин.
Он выгреб из очага весь сор, объедки и стекло, и натаскал чуть влажных, остро пахнущих хвойных веток, и всю ночь просидел за столом, задумчиво глядя на темный глазок-сучок на плохо выструганной доске.
— Как ощущения? — спросил он, когда я принялся возиться на кровати.
— Нечто, — ответил я, кутаясь в яркую синтетическую куртку, — таких днем с огнём не найдешь, теплые удивительно, что-то там есть такое в подкладке, что легкое, как пушинка и греет, как целый стог сена. — Отличная у тебя куртка…
Лондон посмотрел на меня через плечо: скулы острые, губы ниткой, на щеках по алому шелушащемуся пятну.
— Забирай, — меланхолично сказал он. — Тебе пригодится.
— Выпьешь?
Он облизнул сухие губы розовым клочком языка, отрицательно покачал головой.
— Я искал тебя или Сантану. Думал, найду тебя — найду его. Очень жить хотелось.
Где-то под кроватью у меня хранилась коробка с пыльными сухими хлебцами, я вытащил её, сдул с хлебцев пыль и подал к столу. Лондон взял один и принялся жевать, как беззубая собака, — на одну сторону, скривившись.
— Получилось наоборот — нашёл Сантану, нашёл тебя.
У меня всё-таки дико болела голова. Даже чудесные таблетки — и те не помогли. В висках дергало, гудело, зрел в затылке кровавый густой пузырь и катился куда-то ко лбу. Шею словно в клещах держали. Выглядел я, наверное, очень хреново — Лондон разглядывал меня внимательно и с тихим осуждением. Его серые спокойные глаза тонули в багровых полукружьях.
Пока я сливал из всех бутылок в доме остатки спирта, рома и самогона, он деликатно хрустел хлебцем.
— Это ещё ничего, — сказал я, выглотав полстакана тёплой алкогольной мешанины, — я однажды проснулся и думаю: чем бы похмелиться, а похмелиться нечем, и пришло мне в голову, что в моей крови полно спирта, и если разрезать руку и нацедить крови, то вполне можно…
— Интересно, — скучающим голосом ответил Лондон.
— Сам тогда что-нибудь расскажи, раз не нравится.
— Хорошо.
И монотонно, равнодушно, перемежая рассказ треском разгрызаемых хлебцев, Лондон рассказал мне, что рай разнесен в клочья. Невиданный чёрный «сайлент», которым обзавелся Луций, уничтожал все и сразу: маленькие наши белые домики, в которых просыпались вместе с солнцем, бьющим через бамбуковые жалюзи; с трудом выращенные хвойные посадки, которыми занималась Ани; пышные нагромождения пальм, плодовых деревьев, кустарников вместе с мелкими птичками, вьющими крошечные гнезда-мячики.
Он превратил в пыль лаборатории с хранилищами генетических маркеров (не видать нам больше семейства морских львов, подумал я, никаких Уинтерз и Дикки), образцы, записи, программы, таблицы, схемы, инструкции, хранилища химических реактивов.
Вся химия, предназначенная для климатических платформ, уплыла в океан Милли, там теперь, сказал Лондон, смрад и грязь.
Единственное, что он не стал разрушать — это энергетические блоки, красные кристаллы в цельной белоснежной упаковке. Их он унес с собой.
— Это дань Командору, — сказал я. — У Командора были серьезные проблемы с энергией.
До меня наконец дошло, почему Командор так обрадовался Луцию и вручил ему Ворона.
— И о чем он думал…
— Он начинает заново, — пояснил Лондон, — и в чем-то он прав. Все, что было под куполом — заражено неправильностью. Как и мы все. У тебя нет никакой странной тяги?
— Не знаю, — ответил я и посмотрел на стакан.
