Говорят, Сантана несколько секунд держал Ббурга за глотку, но всё-таки не стал его убивать. Закрыл кабину и ушёл.
Толстячка, который рассказал ему всю эту историю, Лондон прикончил. Затащил в разбитый подвал, привязал и долго нарезал кусками, очень надеясь, что толстяк доживет до того момента, когда он доберется до внутренностей.
Толстяк не дожил.
О своих убийствах Лондон рассказывал мне на дню по пять раз. Мы шли вверх по горной серой дороге, ориентируясь на снежные выступы скал, за которыми, по слухам, и укрылся в диком селении Сантана-«Тройня», а Лондон, не обращая внимания на холод и свой страшный кашель, все бубнил о том, как все это происходило. Он не смаковал, не хвалился, а словно пытался понять, что и зачем творил. Я его не прерывал и не осуждал.
Ему и без меня было плохо, да и что такой, как я, может сказать такому, как он?
Мне вообще не нравится идея осуждения. Я предпочитаю быть зеркалом — просто отражать происходящее в себе, обдумывать и преодолевать, но мне не хочется ничего вершить. Не такой уж я умный и безупречный, чтобы считать себя лучше других.
Я своей трусостью и улиточьей беспомощностью обрек Сантану на жуткие годы существования — и до сих пор ждал высшего над собой суда за этот поступок.
Я не верил в бога, никакой религии капитан в нас не закладывал, да и вообще, по-настоящему верующих мне никогда не попадалось, но я думаю, что людям стоит заново придумать себе бога и религию. Бывают минуты, когда не к кому обратиться и не от кого получить заслуженного наказания.
В такие минуты очень нужен настоящий бог.
Я поделился своими мыслями с Лондоном, и он сказал:
— Я бы тоже не смог убить Сантану. Это совсем другое. Так что ты не виноват.
А ещё пару часов спустя он добавил:
— Знаешь, почему нет религии? Потому что произошел апокалипсис. После него ничего не должно быть.
Оказывается, капитан Белка делился с некоторыми из нас своими воззрениями на тему культуры и истории. Он опирался на авторитетный источник — всемирную книгу истины, где черным по белому было начертано пророчество: когда, как и при каких обстоятельствах все должно прекратиться — по воле бога, конечно.
Капитан утверждал, что прибыл сюда, чтобы проследить за этим событием, которое обозначал как «апокалипсис». Он долго ждал, но, к его удивлению, авторитетное пророчество сбываться не торопилось.
— И тогда он вмешался?
— Этого я не знаю, — помотал головой Лондон, — я вообще не уверен, что правильно его понял. Помнишь его книжечку?
Книжечку я помнил. Потрепанный томик в бархатной обложке. С ним капитан Белка не расставался.
— Мы с Тенси спросили, что за книга, и он все это нам выдал. Очень расстроенный был.
Неужели капитан, не дождавшись апокалипсиса, решил, что ничего не происходит, потому что именно он и является его орудием, и начал действовать по инструкции?..
У меня накопилась уйма вопросов, и я перестал спать, волнуясь перед предстоящей встречей с квереоном капитана.
Напряжение я снимал алкоголем. Чем выше мы забирались, тем больше я пил, и под конец путешествия ноги уже не переставлял, а просто полз куда-то наверх, слепой от снежной белизны. Отморозил руку — помню, что Лондон тщательно растирал её, зажав между колен. Скатился с тропинки, ударился боком о выступ и сломал два ребра.
Лондон отдал мне остатки своих аптечных припасов. Он не злился и не пытался отнять у меня запасы рома, просто тащил меня наверх, сосредоточенно, как белка — орех. Ему самому было очень худо. Весь наш путь отмечен кровавыми пятнами — с него лилось каждую милю. Кашлял, белел, долго отхаркивал сгустки и сплевывал свежую кровь.
Может, нам обоим и не суждено было добраться до вершины, но мы вылезли на какую-то площадку, нависшую над пропастью, привалились друг к другу и встретили невероятно красивый рассвет — серые пики, устланные снежной белизной, окрасились в медовый желтый, потом тягучий розовый и под конец — в торжествующе алый, чистый и пронзительный. Солнце поднималось из-за гор, катилось осторожно, а с ним вместе плыли плотные сияющие облака, парусами распахнувшись в сине-зелёной волне.
Галлюцинации?
Но Лондон тоже видел, видел, как плывет корабль, настоящий корабль, и на носу его, распахнув руки, улыбается мать — его и моя, женщина, которая хочет нас обнять и согреть.
Ей бы уткнуться в плечо и заплакать, подумал я тогда.
А Лондон рядом тихо скулил, зубами раздирая себе губы.
На этой площадке меня покинул рюкзак со всеми моими склянками, фляжками и бутылками. Он соскользнул и исчез в пропасти, не оставив после себя даже далекого «дзынь!», которого я ждал, старательно прислушиваясь.
Больше ничего полезного при мне не было.
Мы хотели остаться там — навсегда. Почему-то казалось, что здесь наше место — и плевать на все, пусть только солнце встает над горами.
