Лэнгдон тихо сидел, пытаясь побороть чувство неопределенности. Это было странное ощущение: встретить абсолютно незнакомого человека и понимать, что на самом деле ты знаешь его несколько дней. Затем снова Лэнгдона посетила мысль, что в его глазах есть что-то знакомое.
— Профессор, — сочувственно сказал Феррис, — я вижу, что вы не уверены, стоит ли мне верить, и это можно понять, учитывая через что вы прошли. Одним из распространенных побочных эффектов амнезии является небольшая паранойя и недоверие.
Это имеет смысл, — подумал Лэнгдон, учитывая, что я не могу доверять даже собственному разуму.
— Говоря о паранойе, — пошутила Сиенна, явно пытаясь разрядить обстановку. — Увидев вашу сыпь, Роберт подумал, что вы подхватили черную чуму.
Опухшие глаза Ферриса расширились, и он рассмеялся вслух.
— Эта сыпь? Поверьте мне, профессор, я бы не смог лечить чуму антигистамином, отпускаемым без рецепта. — Он вытащил маленький тюбик с лекарством из своего кармана и бросил его Лэнгдону. Конечно же, это был полупустой тюбик антиаллергического крема против зуда.
— Извините за это, — сказал Лэнгдон, чувствуя себя дураком. — Длинный день.
— Не беспокойтесь, — сказал Феррис.
Лэнгдон повернулся к окну, наблюдая, как блеклые тона итальянской провинции соединяются в спокойном коллаже. Виноградники и фермы встречались теперь всё реже, равнины сменились подножием гор Апеннинского полуострова. Скоро поезд будет пробираться извилистым горным перевалом, а потом опять снизится, прокладывая путь на восток, к Адриатическому морю.
Этот странный день создавал у Лэнгдона впечатление, будто он движется через пейзаж с одними только раплывчатыми очертаниями, без каких-либо деталей. Похоже на сон. Ирония была в том, что от кошмара люди обычно пробуждаются… Лэнгдон же проснулся, чтобы увидеть кошмар.
— Лира за твои мысли, — прошептала Сиенна позади него.
Лэнгдон взглянул на неё, вымученно улыбнувшись.
— Всё представляю себе, как я проснусь дома и окажется, что всё это дурной сон.
Сиенна скромно склонила голову.
— И ты бы не скучал по мне, если бы проснулся и понял, что я была нереальной?
Лэнгдон вынужден был усмехнуться.
— Да, действительно, я бы немного скучал по тебе.
Она погладила его колено.
— Прекратите мечтать, профессор, и приступайте к работе.
Лэнгдон неохотно повернул глаза к морщинистому лицу Данте Алигьери, который безучастно смотрел со стола перед ним. Мягко, Лэнгдон поднял гипсовую маску и перевернул ее в руках, пристально вглядываясь в вогнутую внутреннюю сторону на первую строчку написанного по спирали текста:
Лэнгдон сомневался, что в данный момент он был таким.
Тем не менее, он принялся за работу.
За триста километров впереди несущегося поезда, на якоре в Адриатическом море по-прежнему стояла яхта «Мендасиум». Находившийся на одной из нижних палуб помощник Ноултон услышал тихий стук костяшек о стену своей застеклённой каюты и нажав кнопку под рабочим столом, превратил непрозрачное стекло в прозрачное. По ту сторону материализовалась невысокая смуглая фигура.
Хозяин.
Он выглядел мрачным.
Без единого слова он вошел, запер дверь каюты и щелкнул переключателем, который снова превратил стеклянную комнату в непрозрачную. От него пахло алкоголем.
— Видео, которое оставил нам Зобрист, — сказал хозяин.
— Вы уверены, сэр?
— Я хочу видеть его. Сейчас.
Роберт Лэнгдон наконец закончил расшифровывать и переносить спиральный текст с посмертной маски на бумагу, и они могли проанализировать его более тщательно. Сиенна и доктор Феррис столпились поблизости, стараясь помочь, а Лэнгдон приложил все усилия, чтобы не обращать внимание на продолжающееся почесывание Ферриса и его затрудненное дыхание.
Он в порядке, — сказал себе Лэнгдон, сосредотачивая свое внимание на стихе перед ним.
— Как я упоминал ранее, — начал Лэнгдон, — первая строфа поэмы Зобриста дословно взята из Дантового Ада — как предостережение читателю о том, что слова имеют более глубокий смысл.
Аллегорический труд Данте был столь насыщен скрытыми суждениями о религии, политике и философии, что Лэнгдон часто предлагал своим студентам изучать этого итальянского поэта так же серьёзно, как Библию — читая между строк и стремясь понять глубинный смысл.
— Исследователи средневековых аллегорий, — продолжал Лэнгдон, — обычно подразделяют предмет своего анализа на две категории: «текст» и «образ», причём текст — это буквальное содержание труда, а образ — символическое послание.
— Хорошо, — с жаром сказал Феррис. — То, что поэма начинается с этих строк…
— Предполагает, — продолжила Сиенна, — что поверхностное прочтение может выявить только часть истории. Истинное значение может быть скрыто.
— Да, что-то вроде этого. — Лэнгдон снова посмотрел на текст и продолжил читать вслух.