В конце концов, сейчас начинается новая жизнь, не только у меня, у всех. Как раньше уже не будет. Поэтому никто не видел ничего ужасного, что на смену привычному и старому приходило что-то новое.
Аиз все так же принялся читать непонятные мне слова. Но сейчас, казалось, они были не монотонными как в прошлый раз, а музыкой лились из его рта.
Аиз протянул к нам руки, и мы подошли ближе. Аида, мать Шерхана, передала жрецу два бокала с темной жидкостью. И тот опять принялся читать свои слова. Но вот он замолк.
Шерхан сделал шаг навстречу мне.
— И будем мы навеки делить одну жизнь на двоих.
Я выпила содержимое своего бокала. В прошлый раз вкус показался мне мерзким, но сейчас я не заметила этого.
— И будем мы навеки делить одну жизнь на двоих.
Шерхан опустошил свой бокал и взял меня за руку.
— И будем мы навеки делить одну жизнь на двоих.
И мой муж крепко обнял меня и поцеловал. Раздались восторженные крики и аплодисменты.
А потом начался большой праздник. Все подходили к нам и поздравляли. Кто-то желал счастья, долгой любви, семейной гармонии, чаще всего звучали слова — побольше детей (я об этом вообще не думала). Все радовались и праздновали, ели, пили, танцевали и пели. Разные племена показывали, как у них принято отмечать праздники. Мы с Шерханом хоть и наблюдали за происходящим, но все это словно проходило мимо нас. Самое важное уже случилось.
В конце праздника нас провели в нашу юрту. Не в мою, не в его, а в нашу. Теперь были только мы.
Кажется, ничего в наших отношениях с Шерханом внешне не изменилось, но чувствовала я себя совсем по-другому. Слишком сложно объяснить. Я и прежде была в нём уверена, но теперь, казалось, это чувство усилилось в десять раз. Я и прежде его любила. А теперь люблю в тысячу раз больше… Но разве так бывает? Разве любовь измеряется размером больше или меньше? Ведь любовь либо есть, либо ее нет. Нельзя же сказать, что любишь человека чуть-чуть. Это тогда получается и не любовь вовсе, а ерунда какая-то.
В нашем большом поселении из нескольких племен все и дальше наслаждались мирной жизнью, но этому суждено было закончиться. И вот время пришло…
Утром мы с Шерханом проснулись и, вдоволь повалявшись и налюбовавшись друг другом, вышли на улицу. Я подумала, что с этим замужеством совсем перестала заходить к Олафу.
Он потихоньку учился жить без зрения, у него неплохо получалось. Теперь он ориентировался с помощью слуха. Порой ему удавалось расслышать то, что для других казалось невозможным. Видения больше не беспокоили его.
Теперь Олаф жил вместе с братом, Интарс часто к ним заходил.
Когда мы зашли в юрту, кроме братьев, там были Оскар и Гарра. Все смеялись и были увлечены какой-то словесной игрой. Олаф сначала немного обижался на меня, потому что я не навещала его, но потом мальчик быстро отошел.
Все рассказывали мальчику, как выглядит мир без снега. А он внимательно слушал и взахлеб задавал вопросы. Какого это знать, что тебя окружает, только по рассказам?
Все проголодались, и кому-то было суждено идти за едой. Было очень весело, поэтому никому не хотелось покидать юрту. Пришлось тянуть жребий. Две самые короткие соломинки вытащили я и Артар.
Когда мы вышли на улицу, я скорчила грустную рожицу, потому что из юрты до нас доносился веселый смех. Я не очень помнила, куда нам надо идти (очень часто еду приносил кто-то другой), поэтому Артар шел впереди. С момента свадьбы мы ни разу не разговаривали, я вообще стала меньше общаться с другими. Наверно, я теперь понимаю Теону. Неужели так происходит всегда?
— Ну и как тебе семейная жизнь?
Артар сказал это с каким-то скорбным выражением. От этого мне было не очень уютно отвечать ему на вопрос.
— Хорошо. Да и ты вроде должен жениться? На Агот?
Парень грустно улыбнулся и начал мотать головой из стороны в сторону.
— Нет. Я не женюсь.
— Почему?
— Не люблю.
— Как же так? Почему? А что отец?
— Да просто не люблю. Никогда не любил. А что отец? Мне надоело жить по его указке. Однажды из-за него я потерял тебя. Точнее из-за себя, никак не мог найти в себе сил возразить ему. Никогда себе этого не прощу.
Я не знала, что ответить, потому просто молчала. Слава богу, мы уже дошли до пункта назначения и, затарившись едой, отправились в обратный путь, которой прошел в абсолютном молчании. Когда мы приблизились к юрте, из нее по-прежнему раздавался веселый смех.
Все нас встретили радостными возгласами и быстро принялись за еду. Я села рядом с Шерханом, а на моем лице все еще было задумчивое выражение.
— Все хорошо?
Я закивала.
— Угу.
Шерхан приобнял меня и поцеловал в щеку.
Так мы все и просидели до вечера. А потом все произошло.
Олаф вдруг закрыл свои незрячие глаза и стал тяжело дышать. Он никак не реагировал на наши слова и прикосновения. Все испугались, а я, кажется, понимала, что происходит. Артар взял брата за плечи и стал трясти.
— Не надо. У него видение.
Все посмотрели на меня круглыми глазами, но больше мальчика никто не трогал.
И вот Олаф захрипел, стал издавать странные звуки. Он открыл свои белые глаза.
— Все!
