Опешивший искуситель отпрянул назад, но, не учтя болтающуюся за ним цепь, опрокинулся на спину, тут же перевернувшись и на четвереньках заперебирав конечностями к выходу, что дало мне возможность рассмотреть особенности строения того, что у него спереди, и с обратной стороны.
Напрасно я не отвела глаза, поскольку жизнь моя буквально повисла на волоске. От смеха, оказывается, тоже можно умереть. И без мучений, как от чумы.
Выскочив, наконец, за пределы моей "спальни", несостоявшийся "рыцарь" почувствовал себя в относительной безопасности и, припав к решетке, высказал мне все, что он накопил, вероятно, за дни нашего знакомства:
– Потаскуха! Дьявольская потаскуха! Грязная тварь! На костре-то попляшешь! Чертова колд…
Его прервали.
За мной прислали "карету". На очередной допрос.
Каменный пол холодил ноги, и без того нещадно промерзшие в подвале монастыря.
– Итак, ты продолжаешь упорствовать, несчастная, и настаивать, что чиста перед Богом и людьми.
– Да, святой отец. Так и есть.
– Ну, что же… Введите пособницу, – Главный инквизитор якобы бессильно вздохнул, промокая платочком лоб.
За спиной засуетились, волоком втаскивая…
Да где же справедливость, наконец? Что же это творится?
Я узнала ее по рыжим с золотинкой волосам, почему-то не тронутыми "жалостливым" пыточником. Даже сейчас они вызывающе распушились, медно поблескивая. Больше от Лорены ничего не осталось – согнувшееся в три погибели истерзанное тело уже не передвигалось. Ее внесли, кое-как усадив на стул, с которого она тут же кулем и свалилась без единого звука.
Оцепенев, я искала в этом существе хоть что-то, что напомнило бы мне прежнюю Лорену – простодушную и сияющую от встречи с избранницей Его Сиятельства, обворожительную в парадно-богатых тряпках графини, резвую и стремительную в бегах по поручениям хозяйки.
Ей оставили только волосы.
Судьи за нижней кафедрой о чем-то вновь зашептались, покачивая головами.
Чезарио мельком взглянул на нее, вернувшись ко мне. Мы, по некой негласной договоренности, разговаривали глазами, сказав друг другу с последней встречи может даже больше, чем если бы это были слова. И на этот раз я прочла в них мольбу. На миг даже растерялась. Он просил меня… сказать "да". Да – я грешница. Да – я связалась с нечистым. Да – я принесла в город болезнь и смерть.
Он боялся за меня, зная, почему Лорену мне показали вот такой – искалеченной, изломанной и повредившейся рассудком от чудовищной боли.
– Повтори, нечестивая, в чем ты призналась.
Главный инквизитор, немало повидав на своем веку, в основном, в качестве возложенной на него ответственной должности – выявить коварных еретиков и, по возможности, их же и устранить, а поэтому не расположенный к сочувствию – тупо разглядывал дело рук своих.
Но судя по всему, зрелище ему не очень понравилось – он нахмурился. "Пособницу", явно, запытали. Перестарались. В смысле неспособности уличенной в ведьмовстве отреагировать на его обоснованное требование подтвердить прежде сказанное.
– Подведите ее ближе. Еще…
Лорена, мешком повиснув на услужливо подсунутых плечах двух святых братьев, не подавала признаков жизни.
Меня же будто приморозили к полу. За что ее так? Кто ее оклеветал? Неужто опять карлик? А ему она чем не угодила? Только тем, что она, единственная, кого я приблизила и кому доверилась?
– Приведите ее в чувство. Как угодно.
Вот это "как угодно" развязало мне язык. И предупреждающий взгляд Чезарио меня не остановил.
– Да вы что, ослепли? Господи! Где ваше сострадание? Вы же на ней живого места не оставили! Изверги!
Главный инквизитор вытаращился на меня, в миг растеряв сановитость и торжественность.
– Какая она ведьма? Да это ты, скорее, колдун. Жестокий, вредный и злой. И еще говоришь от имени Господа! Так, может, это ты нам расскажешь, как ты с дьяволом снюхался?
Согласна. Речь, не достойная Ее Сиятельства. Так и останусь дочерью ювелира… до уже близкого конца моих дней.
Чезарио окаменел, выронив четки.
Святые отцы буквально разинули рты, да так откровенно, что яблоко не среднего размера там точно бы поместилось.
Секретарь как раз наоборот, оживился, спешно застрочив скрипучим пером и удовлетворенно кивая мне в такт головой, подбадривая не останавливаться – наконец-то разговорилась.
Я же не унималась, беспредельно возмущенная творящейся на моих глазах гнусностью, и выложила все "да", но не те, что ожидал услышать Чезарио:
– Корчишь из себя святого, да? А что ты сделал для спасения города, святоша? Как ты защитил женщин и детей? Да, ты! Ну? Говори! Чего молчишь? Да, я нашла средство от чумы, и оно спасло не одну жизнь. Да, я собрала детей в замке, чтобы оградить их от болезни. Да, я была в госпитале. Но лишь для того, чтобы помочь тем, кто уже умирал. А ты? Чем ты занимался в это время? Vattene![20]
Джакомо остался бы доволен воспитанницей – его девиз: " Чем проще, тем понятнее" на этот раз нашел свое самое полное выражение.
