Не знаю, что встряхнуло Главного инквизитора – первое или второе мнение о нем из моего последнего высказывания, скорее всего, и то, и другое, судя по излившейся ярости – но он вдруг довольно резво вскочил и неожиданно пискляво заорал, потеряв где-то гнусавость.
– На костер! На костер ее! Porka troia![21] – но, видимо, сообразив, что подобная мера укрощения недостаточна, сбивчиво заверещал, – нет, сначала на дыбу, и даже не на дыбу, на «трон». Делайте с ней, все, что хотите. Но живой оставьте. Чтобы костер для нее стал подарком. Нет и не будет снисхождения этой нечестивой собаке!
Ну, вот, теперь и мой черед испробовать все то, через что прошла Лорена.
Но я не жалела о сказанном. На Чезарио постаралась не смотреть.
Чтобы не увидеть боль.
У него получилось справиться со мной только потому, что прежде он слегка придушил меня, и очнулась я уже раздетая донага – правда, для этого всего лишь достаточно было стянуть с меня эту колючую шемизу, жалкое подобие нижнего платья – накрепко прикованная к подлокотникам и подножке стула точно из преисподней, часто утыканного остро заточенными шипами.
При малейшем движении они свирепо впивались в беззащитное тело, пронзая довольно глубоко, поэтому мое пробуждение сопроводилось такой адской болью, что я чуть было снова не потеряла сознание.
– Ну, как? Мягко тебе, красавица?
Разглядела его не сразу. В глаза словно запустили рой черных малюсеньких мушек, прыгающих и мельтешащих.
Боль, резкая, острая, потихоньку отступила, а с ней улетели куда-то и мушки, вернув зрение.
Пыточник удовлетворенно рассматривал плоды проделанной работы, бесстыдно бегая взглядом по моему беззащитно обнаженному телу с сочащейся кровью от порядком истыкавших его шипов.
– Щас мы ручки сначала пощупаем, да а потом и ножки тоже. Тебе будет еще удобнее.
Он весело загыгыкал, прихлопнув себя по бедрам.
В углу еще кто-то прыснул. Я, не крутя головой, чтобы шипы не проткнули затылок, скосила глаза в ту сторону, опознав все того же секретаря, заготовившего на случай моих признаний, или не признаний, пачку бумаги.
Отсмеявшись, пыточник – парень лет двадцати с ровненько выбритой тонзурой и копной вьющихся вокруг нее волос – еще выше закатывая рукава сутаны и открывая взору мощные мускулистые руки, прищелкнул языком:
– Давно у меня такой не было. А, брат Саверио? Все при всем, и личиком удалась, и тельцем. Вот ее поди дьявол-то за это и сковырнул. А за что б еще? А ты и поддалась, дуреха. Неужто он получше нас-то?
Писец, поквохтывая, захихикал.
Покончив с приготовлениями, пыточник порылся в ящике недалеко от моего "трона", гремя железками.
– Вот это нам подойдет. Да ты вот нам, нечестивая, и скажешь, подойдет или нет.
Он повертел у моего носа ощетинившихся зубьями щипцами:
– Это для пальчиков. Ты пока тут меня подожди. Я скоро. А щипчики-то подержи. И не урони, – шутник нежно погладил ощерившийся частокол и бережно опустил щипцы мне на колени, – только вот фартук одену. Кто его знает, вдруг блевать начнешь. Всякое тут было.
Он, радостно насвистывая, удалился к крюку в стене напротив и снял с него черный кожаный до пят передник с нагрудником. Смахнув невидимую пылинку, просунул голову в дырку, подправив кудри, и, развернувшись, подмигнул мне.
– Брат Саверио, не затыкай уши как в прошлый раз. Ты зачем здесь? Слушать и чиркать, слушать и чиркать. Ну, что, птичка ты моя, заждалась меня? Я иду.
Щипцы лязгнули в его руке.
Меня почему-то решили побаловать.
Не отправили в монастырь, оставив здесь же, в здании суда. Правда, в его самом нижнем помещении. Но сухом и без крыс, куда складывали отслужившую устаревшую мебель, неизвестно зачем храня останки. Кровать, по известным причинам, в их число не входила, поэтому ее заменил стол, жестковатый, но создавший иллюзию спального ложа.
Сняли цепь. А вместе с ней и оковы.
А к вечеру принесли роскошный ужин – настоящий, без вонючего запаха бобовый суп и горшочек с чечевицей, где я выловила даже маленькие кусочки мяса.
Прежде чем приступить к ужину, подтерла свиную кровь, обильно смочившую пальцы с якобы выдранными ногтями.
Подкрепившись, устроила подобие постели, раскопав среди набросанного здесь хлама чьи-то лохмотья, вполне сошедшие за простыню и подушку.
Мне требовался отдых. Хоть ненадолго, и, отгоняя жужжащие мысли, я провалилась в сон. Который нарушили.
Чезарио сидел напротив, бесшумно играя четками.
Я не удивилась его приходу. Потому что ждала.
– Ты мой духовник?
– Да.
– И ты тоже думаешь, что я…
– Не знаю. Мне все равно. Мне кажется, Бог оставил меня. Я умолял Его наставить меня в помыслах и… желаниях. Но Он не услышал меня. Я будто сошел с ума, когда тебя увели.
– Я расскажу тебе все. Поверишь?
– Корделия…
– Знаешь, что я хочу сейчас больше всего на свете?
Нам, как и с момента первой встречи, все другие слова уже не понадобились.
Сколько прошло времени – часы, дни, месяцы, годы? Мы отдали их друг другу, забыв не только о времени.
На исповедь остались секунды. На нашу исповедь.
– Я спасу тебя.
– Нет. Себя погубишь.
– Но я без тебя не смогу.
– Мы вместе.
– Сегодня.
– И завтра. И всегда.
