В течение недели, сеньор, мы все поднатужились и украсили каждый уголок посёлка. Новенькая тоже участвовала в этом и, будучи художницей, развесила свои картины на фасадах домов. Совсем рядом с нашей лавкой она поместила ту, которая, как я ей говорила, мне больше всего понравилась, та самая, с лаймами в плетёной корзинке. И я, сеньор, догадалась, что она сделала это в качестве извинения, хотя мне не нужны извинения от женщины, оскорбившей нас в присутствии всех. Я подошла к её дому с этой тяжёлой картиной под мышкой и от усилий и жаркого солнца даже вспотела. «Не хочу видеть это поблизости», – заявила я, а она, удивившись, фальшиво рассмеялась, сеньор, не иначе как фальшиво. «Смеешься, а сама даже не знаешь, над чем?» Однако её картина опять появилась на том же месте, и во все дни подготовки посёлка к празднику я снова и снова относила её к дому Химены. Очевидно новенькая в своём стремлении к чему-то, не известному мне, каждый раз вешала её у дверей нашего продуктового магазина. Однажды, когда мне надоело ходить к дому Химены и обратно, я вытащила сестру из кровати, взвалила её себе на спину – ей, бедняжке, было уже всё равно – она повисла на мне всем своим обмякшим телом, и я сказала ей: «Нора, тебе будет полезно немного прогуляться, ведь если ты будешь так долго лежать в постели, то забудешь улицы нашей деревни». И мы, как могли, спустились по лестнице, я усадила её в инвалидное кресло и повезла в нашу лавку. Я оставила её сидеть у той же части стены, где новенькая настырно пыталась повесить свою злосчастную картину. Нора не сопротивлялась, хотя её колени были в синяках: поскольку мы теперь так редко спускали её в гостиную, опасаясь, что если она пошевелит ногами за столом, то порежется ножами, мы с ней упали на последней ступеньке лестницы. Я разбила себе лоб, а Нора ушибла ноги. Впрочем, сеньор, я сделала это ещё и потому, что отказывалась верить, будто Нора не желает, чтобы мы вытаскивали её из кровати, и я всеми силами стремилась покончить с той стадией апатии, в которой она находилась.
Я распутывала гирлянды, чтобы развесить их на площади, когда опять появилась новенькая с картиной под мышкой. Заметив Нору, которую она прежде не видела, женщина замерла на несколько минут, наблюдая за ней. Картина выскользнула из-под мышки и чуть не упала на землю. Возможно, новенькая заметила в Норе что-то такое, что заставило её на мгновение забыть о своём натюрморте. Во время угрозы падения ноши у меня промелькнула мысль, что рамка может сломаться, и мои ноги сами сделали попытку приблизиться к блондинке, чтобы я смогла поймать картину на лету. И тут выражение лица женщины полностью изменилось, она повернулась со своим творением в руках и больше с ним не появлялась. А я почувствовала облегчение, сеньор, хотя меня и заинтриговало, почему новенькая так удивилась, увидев мою сестру. Вероятно, её впечатлил вид Норы или безжизненное тело, а может, сеньор, ей стало жаль её, как обычно и бывает. Не знаю, но я всё еще держала в руках свою гирлянду и говорила Норе: «Молодец, Норочка, ты постаралась, ты молодчина».
Сеньор, невозможно даже представить себе, как ругала меня мать за то, что я вывезла Нору из дома. «Разве тебе непонятно, – выговаривала она мне, – неужели ты не понимаешь, что Норе нельзя выходить из дома?» «Мама, – возражала я, – Нору надо вывозить, у нее безрадостная жизнь, разве ты не видишь, что затворничеством её не спасти?» А она: «Радость твоей сестре неизвестна, и она никогда её не познает, потому что ей это непонятно, Лея, она не ощущает радости. И хватит нам уже показывать её всей деревне в том виде, в каком она находится». Моя мать ошибалась, сеньор, она совершала ошибку, но что я могла поделать?
Вступительную речь произнёс мэр, посетивший торжество в сопровождении свиты своих дочерей и супруги. Он заявил что-то вроде того, что нам посчастливилось жить, а в близком будущем и умереть здесь, где мы выросли. Вы можете себе представить, что эти слова вызвали во мне – я чуть вся не запылала, и хотя этого не случилось, но я была на грани пожара. С того момента, сеньор, казалось, что это будет просто вечеринка, на которой не может произойти ничего такого кроме танцев и парада коров на деревенской площади. И что единственной уместной эмоцией здесь станет радость от того, что мы пока живы, а также проявление гордости жителей, вызванное их существованием на этих улочках. Но вдруг ситуация, похоже, начала осложняться. Вам уже известно, что у нас здесь всё происходит параллельно, и если Каталина влюбляется, то Эстебана атакует смерть, а если Хавьер решается полюбить меня, то моя сестра начинает совершать странные поступки. Ну а в августовские праздники, сохранившие своё название, хотя и отмечаются в сентябре, количество парных событий умножилось, и если у одних жизнь запуталась, то у других наладилась.
