Я уговорила мать нарядить мою сестру в юбки с оборками и вывезти её на площадь, хотя мама беспокойно говорила, что нам нужно проявлять осторожность: если Нора сбрасывает ножи со стола дома, то как знать, что она начнёт вытворять на глазах у всего посёлка? И что нам троим лучше остаться дома взаперти, уложив Нору в постель и присматривать за ней на случай, если у неё прервётся дыхание. Я страшно разозлилась от одной только мысли, что останусь в этом доме, который, как и жилище для Химены, становился для меня слишком большим. Мать задала мне вопросы: что мы будем отвечать, когда нас начнут расспрашивать о Норе? как они будут на неё глазеть? а вдруг она обгадится? а если начнёт визжать? Что, если, что, если, что, если… А я заявила:
«Мама, не волнуйся, если такое случится, я помчусь с Норой домой, успокою её, вымою, уложу спать, сделаю всё, что надо, мама, всё, что угодно». И она уступила, потому что, сеньор, её тоже огорчала перспектива остаться дома и плакаться друг другу в жилетку.
Так что наша мать вцепилась мне в руку, пока я толкала кресло Норы, и мы поднялись по склону холма к площади. Ещё из дома мы услышали звуки оркестра, исполнявшего песню я не знаю, я не знаю, я не знаю, что такого в твоих глазках, но они свели меня с ума. А я: «Мама, как же мне хочется потанцевать!», потому что, сеньор, я люблю танцы так же, как и моя мать, а если бы Нора могла, она тоже пустилась бы в пляс. Я уверена, потому что это передаётся по наследству, желание заниматься чем-то подобным наследуется. Когда мы добрались до площади, я увидела Каталину в материнском платье ниже колен; она пританцовывала со стаканом в руке. Увидела я и Марко, заказывающего выпивку во временном баре, который соорудил Хавьер, поскольку в дни праздников он всегда обслуживает земляков и временно закрывает свой бар в Большом Посёлке. Я оставила мать с болтавшими Марселой и Маргой, Нора тоже была с ними. И я не успела увидеть лицо нашей матери, когда соседки начали судачить: «По правде говоря, как жалко видеть Нору в таком состоянии, ей бы сейчас потанцевать, как всем девушкам её возраста!» Я не видела выражения лица матери, так как решила не оборачиваться, и продолжала идти к Марко. «Что стряслось, почему ты не танцуешь?» – спросила я его. Марко взглянул на меня, и я поняла, что он уже немного пьян и из слабого животного последних недель снова превратился в храброго быка с окровавленной холкой. Он сказал мне: «Вот тебя-то я и хотел увидеть», но в этот момент подошёл Хавьер с другой стороны стойки и подставил мне губы, чтобы я могла его поцеловать. Мне стало неловко, однако я поцеловала его, и он с улыбкой налил мне чего-то выпить. А когда он пошёл обслуживать одну из дочерей мэра, Марко спросил меня: «А ты можешь и мне дать поцелуй?» Я расхохоталась, и он тоже засмеялся, потому что мой смех, сеньор, как чума: приходит издалека, но заражает легко.
Мы оба смотрели, как танцует Каталина. Марко сказал мне: «Я всегда нравился Каталине». «Всему посёлку это известно». «Послушай, Лея, я хотел тебе сказать…», но тут явилась очень счастливая Каталина и сообщила нам: «Я заказала песню, в которой говорится: вредина, вредненький, вредный – вот ты какой, и сердце твое такое же». И смех, сдерживаемый мной при мысли о поцелуе, о котором меня попросил Марко, перешёл в хохот от заказа Каталины. А когда мы уже направлялись танцевать в центре площади, появилась Хуанита, вся в чёрном-чёрном-чёрном, левой рукой держась за грудь. Мы с Каталиной бросились к ней, и Хуанита начала причитать: «Ох, твой отец, Каталина, ох, твой отец!» Каталина спрашивает в тревоге: «Что случилось, ну что случилось, что же случилось?» – повторяла она, думая, что произошло что-то серьёзное, а Хуанита ответила: «Я перестала быть Хуанитой! Я снова стала Хуаной, сестрой Хулито! Это всё твой отец, Каталина, он случайно поджёг меня! А еще он твердит, что больше меня не любит, говорит, что любовь была прежде, но что теперь не любит». Я перебила ее: «Хуана, весь посёлок тебя любит, а его – вообще никто». А Каталина, отступив на шаг, пробормотала: «Если он даже меня не любит, как же он может любить тебя?» Она схватила меня за руку и сказала: «Не хочу, чтобы мой отец вернулся домой». «Каталина, куда же ему податься, куда мы его денем?» «Пусть убирается в лес, пусть уходит», – ответила она. А Хуана продолжала повторять: «Ох, Каталина, я не понимала, думала, что он больше не будет пить, но твой отец обманул меня, ему нужно было только моё домашнее вино, не знаю, я не знаю, и ещё ему взбрело в голову спалить мой диван!» Тут на заднем плане вдруг появился отец Каталины, и все мы следили, как он идёт по площади – все как один недоверчиво пялились на него.
