Дело было так. Я наполнила ванну для Норы, поскольку купание расслабляет её, и к тому же когда я однажды попыталась устроить ей душ, сеньор, то сама оказалась более мокрой, чем она. Поэтому я готовлю Норе тёпленькую ванну, чтобы ей было приятно, чтобы ей было хорошо. Осторожно сажаю сестру на край ванны и перекладываю сначала одну её ногу, потом другую, а затем медленно отклоняю тело назад, и она почти опирается головой о кран, но при этом, сеньор, я слежу, чтобы она не ушиблась. Нору я оставляю в ванне на пять минут, иногда чуть дольше. А потом мою, намыливаю тело и говорю ей приятные слова, чтобы она считала себя красивой. Какой у тебя животик, Нора, какой животик, а какая нежная кожа, какие веснушки на ногах, какое красивое личико, и всё такое прочее, сеньор. Затем наступает момент, когда я её слегка окунаю, чтобы вода закрыла и лицо, но всего на несколько секунд, и вытаскиваю до того, разумеется, как она случайно попытается вдохнуть под водой и может захлебнуться. Ну а в тот день, когда я принялась вытаскивать её из ванны после купания, неожиданно не смогла, никак не смогла, ибо Нора так напрягла своё тело, что оно стало похоже на тяжёлую глыбу, накрепко приросшую к морскому дну, сеньор. Или на валуны в реке, которые невозможно сдвинуть с места, поскольку их засосало дно. Случилось так, что и мою сестру будто присосало к ванне, а я никак, даже изо всех сил, не могла вытащить её голову из воды, не могла, не могла. И даже не смогла позвать мать, зная заранее, что она обвинит во всём только меня. Ужасно волнуясь, сеньор, ведь Нора могла захлебнуться, я нащупала сливную пробку и выдернула её с такой силой, что мои ногти, размягченные водой, загнулись, и в те секунды, сеньор, что вода стекала в канализацию, меня не оставляла мысль, что моя сестра умирает, умирает, умирает. Я так испугалась, что у меня полились слёзы из глаз, сеньор, правда, не очень сильно, это и плачем не считается. Но я крикнула Норе: «Что с тобой? Что ты творишь? Что тебе надо?» А Нора молчит себе, молчит, просто молчит, и всё. После ванны, сеньор, когда испуг у сестры немного прошёл, она закрыла глаза. И не открывала их в течение двух дней после того купания. И теперь уже наша мать разрыдалась ближе к вечеру и, глядя в потолок, повторяла: «Вернись же, вернись, я перестала понимать твою дочь, возвращайся, возвращайся». Она обращалась к нашему отцу, а у меня от тоски, сеньор, от скорби сжалось сердце, и в ту же ночь я сказала Норе, которая оставалась с закрытыми глазами: «Норочка, если тебе чего-то не хватает, дай мне знать, ведь я остаюсь здесь ради тебя. А если бы тебя не было, то я уехала бы уже завтра, послезавтра или послепослезавтра, но ты, к счастью, здесь. Нора, это счастье, поверь мне, хотя Большая Лея называет тебя горем, но это оттого, что у неё сдают нервы, а на самом деле она не хочет, не хочет, она не хочет так обзывать тебя. Ну а если ты чего-то пожелаешь, то достаточно послать мне сигнал, просто дай знать, намекни, найди способ показать, но только не так, как сегодня, Нора. Ведь ты губишь нас, ты умертвишь меня, Нора, ты меня убьёшь». И тогда моя сестра, сеньор, снова открыла глаза.
