Не смотрите на меня так, сеньор. Да, конечно, моя сестра способна чувствовать, но она чувствует и страдает, причём страдает больше других, страдает от мира, а не существует в нём, страдает от жизни, а не живёт ею. И пока зрители голосовали за самую красивую участницу конкурса, я разглядывала Нору, которая для меня всегда была самой красивой девушкой. Когда победительницей конкурса назначили шестую дочь мэра, я подошла к Норе и тихо спросила: «Норочка, ты сбрасываешь на себя ножи, потому что хочешь погибнуть, потому что хочешь умереть?» В то время как зрители продолжали аплодировать и со сцены сходила Каталина с явным желанием увидеть там сейчас свою мать, которую она могла бы обнять, моя неподвижная сестра, сеньор, вдруг повернула голову и уставилась на меня, причём глядела довольно долго. Я взяла её за руку и слегка поцарапала ногтем, чтобы она пустила слёзы, которые должна была выплакать вместе со мной там, на площади нашего посёлка, жизнью в котором она не могла воспользоваться.
Обратите внимание, сеньор, у меня такое впечатление, что всё, что я вам рассказываю, произошло много лет назад, ибо я ощущаю себя состарившейся. Мне девятнадцать лет, а я будто бы старше моей покойной бабушки. Мир убил себя вчера, хотя отчасти – в тот день и в ту ночь. Потому что позже, когда Хавьер, который не обслуживал клиентов за стойкой бара – все уже были пьяны, – танцевал с Каталиной, ко мне подошла белокурая женщина-чужачка, та самая грубиянка. А я, уже поплакав, – думаю, вам известно, что плач немного опустошает женщин, но оставляет их с открытой раной, – когда увидела её, решила позволить ей совершить на меня нападки, если они входили в её намерение.
Однако, прежде чем она заговорила, я призналась ей, поскольку плач не отнимает у меня искренности: «Не знаю причину, но когда я вижу тебя, в моей голове появляются образы скачущих животных». А она, в неведении, означает ли это что-то хорошее или плохое, ответила: «А я вот гляжу на тебя и вижу себя, – так и сказала мне, сеньор, – когда смотрю на тебя, что-то напоминает мне девушку, которой когда-то была я сама, такой же, как ты, задирой, и я тоже за словом в карман не лезла. Но потом моя жизнь как-то запуталась». Она мне так и сказала, сеньор, то же самое, что я говорила вам, всё то же самое, о чём я постоянно размышляю. Пока она отвечала, я наблюдала за ней, как в тот день в подсобном помещении нашей лавки. И пришла к выводу, что на самом деле я видела, как мимо проносились стаи волков, когда смотрела на неё, ведь она права. А также увидела в ней что-то, напоминавшее мне себя, вероятно, потому, что я стану такой же женщиной, как она, красивой, потому что буду много ездить и многое увижу, не знаю точно, сеньор. Она продолжила: «Твоя сестра напомнила мне мою собаку, которая была больна и не могла двигаться. Я взяла пса к себе, подумав, что бедняга никому не понадобится, потому что единственное, что он умел делать – это лежать ниц. Я собиралась заботиться о нём, сделать его жизнь сносной, одарить его своей любовью, но однажды заметила, что пёс стал подползать к камину неизвестно как, поскольку двигаться не мог. И всё-таки он полз к теплу очага, с каждым днём всё ближе к пламени, а я отталкивала его, опасаясь, что он обожжётся и почувствует боль. Однажды, напуганная тем, что вдобавок моя собака перестала есть и пить, я отвезла её к ветеринару, своей подруге, и она сообщила мне, что пёс страдает, он мучается, потому что живёт в мёртвом теле. И это было ужасно, похоже на то, как быть запертым на всю жизнь в узкой картонной коробке с двумя прорезями, через которые можно глазеть на мир, не имея возможности участвовать в его событиях. Тогда-то до меня и дошло, что если я действительно люблю это животное, что если я на самом деле оставила его себе, чтобы окружить его заботой, то единственное, что я могу сделать, это покончить с его страданием.
Я, поражённая, уставилась на блондинку. «Что ты хочешь этим мне сказать?» – спросила я, уже немного придя в себя, хотя на этот раз действительно с вытаращенными от удивления глазами. «Да ничего особенного я не хочу тебе сказать, просто, когда я на днях увидела твою сестру у вашего магазина, она напомнила мне мою собаку». Я намеревалась резко заявить этой блондинке: то, что она сейчас несёт, свойственно бессердечной женщине. И что она ошибается, утверждая, что мы с ней похожи друг на друга, ведь в действительности у нас нет ничего общего, и то, что, как ей казалось, она увидела во мне, всего лишь плод её фантазии. Но тут моя мать ухватилась за кресло Норы и сказала: «Я пошла домой, уже поздно, и надо её переодеть».
