Я не осталась с Хавьером и Каталиной до конца вечеринки. Сославшись на усталость, отправилась домой. Было так темно, что ничего не видно, но я всё-таки разглядела Марко как раз здесь, на этой скамейке, где мы с вами сейчас сидим. Он сидел, уставившись на лес. «Ты ведь не подумываешь войти туда и быть поглощённым зеленью, верно?» – спросила я. Марко ничего не ответил, он молча протянул мне сигарету с травкой. И когда я приблизилась, чтобы взять её, поняла, сеньор, что те двое парней, которые увели его после того, как он ошибочно воспринял мой плач, сильно избили его – у него распухли пальцы, разбита губа, подбит один глаз, а лицо стало красным-красным. Я пробыла с ним недолго, сеньор, но успела сказать, что рано или поздно, рано или поздно я всё равно уеду. «Знаю», – ответил Марко и добавил, что, если мне понадобится жильё в приморском городе, он поможет его найти. «Возьми машину твоего отца и двигай в этот город по адресу, который я тебе дам. Для начала оставайся там, а потом подыщешь что-нибудь другое и встретишь новых людей». Я промолчала, сеньор, потому что устала и уже не понимала, бодрствую или сплю, плачу или ещё нет. «Здесь нас теперь не любят, Лея, после случая с Эстебаном люди нам не доверяют, не здороваются с нами, не улыбаются нам, нас избивают. То, что я умею, бесполезно где-нибудь ещё, а вот твоя сноровка пригодится всюду», – заключил он.
Я умолкаю всего на несколько секунд, но они мне так нужны. Сеньор всматривается в меня, а я задаю ему вопрос, не считает ли он лес красивым? Вам не кажется, что лес прекрасен? У меня он всегда вызывал страх, но рассмотрите его получше, вчера наступил конец света, а лес всё ещё на своём месте, всё ещё пугает, предупреждая всех нас: кто в него войдёт, уже не сможет выйти.
Если бы вы заблудились со своей собакой завтра, меня бы уже не было здесь, в нашем посёлке, и именно это я пытаюсь вам объяснить. Потому что сегодня утром у меня появилось горение в животе, а это случается, когда нужно принять решение, но я уже давно не ощущала подобное явление. Меня оно не тревожило, ведь я на несколько месяцев похоронила своё желание уехать. Поскольку то ли в октябре, то ли уже в ноябре, не знаю, после возвращения отца Каталины домой, когда их окна снова оставались закрытыми, а одежду её матери опять убрали в чемодан; после того как Марко каждый день пытался вернуться в дом своих родителей, а они не пускали его, потому что не любили сына; после того как по приказу мэра Хавьер посвятил всё своё послеобеденное время резьбе на крышках гробов для жителей посёлка – по одному на каждого, сеньор, – Эстебан впал в такую глубокую тоску, что объявил, будто «это нагрянувшая смерть заставляет меня постоянно лежать на диване»; после того как Хуана снова вынесла на улицу пустой стул своего брата и поставила его рядышком со своим; после того как я однажды спасла сына новеньких, сеньор, заметив, что он бегает здесь, и уже почти забрёл в лес, сеньор, да, в лес, я предупредила его: «Мальчик, всегда оставайся под присмотром твоих родителей, и, если собираешься здесь жить, ты должен знать, что этот лес убивает, он убивает». Короче, после стольких событий, сеньор, я провела несколько недель дома с сестрой, пытаясь разобраться, что такое пробивается внутри меня, а моя мать говорила: «Лея, детка, выйди прогуляться хоть немного, не то скоро заплесневеешь». Каталина заходила за мной, чтобы вытащить меня из дома, сеньор, но я отнекивалась – нет-нет-нет. Марко оставлял мне травку, жевательную резинку, овощи, излишки купленного в моей продуктовой лавке, и даже маленького телёнка привёл, которого быстро отвести назад у моей матери не хватило времени. Однако я не желала выходить из дома, сеньор, потому что пыталась понять, выяснить, правда ли, что Нора не хочет больше жить.
По ночам я считала удары, которые она наносила головой в спинку своей кровати, а потом я подбегала к Норе, прижимала её голову к себе и говорила: «Успокойся, моя Нора, мы все тебя здесь любим, поэтому не уходи от нас раньше времени». Мать снова начала петь в нашем магазине. А я спрашивала отца, сеньор, спрашивала его вслух: «Папа, Нора действительно страдает?»
Конец света надвигался, и люди становились всё более жалостливыми, они приходили прощаться друг с другом. «Вот бы на Рождество нам удалось полакомиться тем, чего не сможем отведать после смерти», – мечтали они. А я, зацикленная на Норе, сеньор, предполагала, что мир убивает себя, но дело в том, что он убивал так себя уже целый год. Зима перестала быть зимой и превратилась в долгую-долгую весну, и я удивилась, как мало холода проникало в окна, ведь в нашем краю, сеньор, в этом медвежьем углу, зимы такие, что надо укутываться двойным пледом или натягивать свитер из овечьей шерсти. Однако холод мало-помалу исчез, и теперь я думаю, что если мёртвые коченеют, то это оттого, что мир умирает от жары.
