Как-то вечером, сеньор, после целого дня, проведённого с Норой, когда я время от времени проверяла, не обмаралась ли она, ведь моя сестра уже не ревела, обгадившись, потому что у неё пропало даже желание чувствовать себя чистой, мать застала меня гладящей козу, образ которой принял покойный отец Хавьера. Большая Лея сказала мне: «Не прикасайся так часто к козе, а то её запах останется на тебе, доченька». А я: «Какая разница, мама, если мы с тобой всё равно не ощущаем запахов». «Что с тобой случилось?» – спросила она, а я в ответ: «Мама, если я решу уехать отсюда, давай поедем вместе». На этот раз я сказала ей это сама, сеньор, поскольку уже прокручивала в голове свои действия на следующий день. «Мы не можем уехать, Лея, ведь мы с тобой ничего не умеем, кроме как выживать здесь». «Мама, я думаю, Нора страдает». А мать принялась твердить: «да нет же, нет-нет, не повторяй это вслед за отцом, ведь моя Нора вся светится, моя Нора жалеет отца, твоя сестра скоро выздоровеет и снова будет вести себя как обычно». Так говорила мать, но я-то видела кое-что иное. «Мама, нас убивает не только Нора, но и весь мир». А мать, не глядя на меня, повторяла: «Нет-нет-нет, если ты так считаешь, то лучше выйди из дома и проветрись. Ты теперь так часто и пристально смотришь на сестру, что даже перестала это замечать и вообще чётко видеть». Она начала слегка подталкивать меня к двери, и я оказалась снаружи на моём собственном коврике.
В тишине и в полной темноте я побрела по немногочисленным улицам посёлка. Стоял тёплый вечер. Мне опять встретилась блондинка, и она поинтересовалась, что я делаю здесь в такое время, ведь той ночью посёлок, кажется, вымер. «Наслаждаюсь ветром, который иногда приятно овевает лицо», – ответила я. С тех пор, как я спасла её сына от похода в лес, светловолосая женщина подобрела ко мне и, должно быть, поэтому спросила: «Сказать тебе правду? Твоя проблема в том, что ты хочешь свинтить отсюда». А я молчала, упорно молчала сеньор, устав от вопроса – что такое со мной происходит? «Дело в том, что ты хочешь покинуть посёлок, но не знаешь, как это сделать, потому что у тебя дома страдает собака, но твоя жизнь, Лея…», однако, прежде чем она продолжила, я прервала её: «Ты ничего не знаешь о моей жизни», – потому что, сеньор, у меня не было желания слушать постороннюю, которой я не вполне доверяю. Эти чужаки, сеньор, приезжающие из больших городов, думают, что они самые умные, но иногда выясняется, что в действительности они ничего не знают.
Когда я вернулась домой, мать напевала Норе:
Да, Нора хочет уйти, точно так же, как я хочу уехать. Я хорошо её знаю, сеньор; иное мне неведомо, зато мою Нору я изучила. И она хочет уйти, потому что её жизнь не имеет смысла и никогда не имела. Она понимает, сеньор, что наступит день, когда никто не сможет вынести её из комнаты, мать состарится, а у меня от тоски, что я всё ещё здесь, атрофируются кости и тело, ибо, хотя мне девятнадцать лет, я уже выгляжу старше нашей мамы и бабушки Химены. Нора хочет убить себя, потому что она не жива, она существует в картонной коробке, о которой мне поведала пришлая блондинка. Потому что жизни у Норы нет, а есть только смерть. Из-за любви, сеньор, она себя убивает, из-за любви ко мне, из-за любви к матери, из-за любви к отцу, из-за любви к жизни, которую мы ещё сможем продолжить, когда Норы уже не станет. Любовь – это война, сеньор, одна из худших войн, и Эстебан был прав, все влюблённые – солдаты, а Нора – солдат проигранной войны. А на войнах, сеньор, вы это можете подтвердить, поскольку знаете лучше меня, на войнах убивают раненого товарища, который мучается от боли. Его приканчивают. А ведь Нора страдает, Нора страдает, Нора мучается.
