Нельзя сказать, что русские вообще ничему не учились, но качество этого образования иноземцев совершенно не устраивало. В Москве, не говоря уж об иных местах Русского царства, не было ни университетов, ни колледжей, ни даже семинарий. Дело образования было исключительно частным промыслом. Из «Стоглава», сборника постановлений Стоглавого собора, проходившего в 1550-1551 годах, известно, что училища разрешено было содержать лицам духовного звания. Соискатель такого права должен был получить разрешение у церковного начальства, пройдя при этом испытание на предмет глубины собственных познаний; кроме того, собирались всевозможные сведения о его поведении и надежные поручительства.
О внутреннем устройстве старой русской школы подробно рассказано в «Азбуковниках» — пособиях для учителей, содержащих набор универсальных сведений: правила школьной жизни, поучения и наставления.
При каждом церковном приходе имелась своя собственная школа. Как и нынешним школьникам, ее ученикам приходилось вставать спозаранку — к «мастеру», как называли тогда учителя, надо было являться до утренней службы в церкви. Осенью и зимой, затемно еще, среди людей, спешащих к утренней службе в храмы, на торг или по другим делам, шли русские школяры, собираясь к условленному времени в «храм учителев». Войдя в помещение школы, а это было отдельное строение или большая горница, пристроенная к учительскому дому, ученики прежде всего произносили краткую молитву с крестным знамением, поклонялись образам, потом кланялись самому учителю, сидевшему под иконами у дальнего края длинного стола, а затем уж и всей «дружине своей ученической».
Освещалась школьная горница лучинами — щепами почти метровой длины, наколотыми специальным ножом-«косарем» из сухих поленьев. Такая щепа-лучина вставлялась в «светец», специальную подставку, «прадедушку» канделябра, имевшую сверху специальный зажим. У подножья этого сооружения стоял сосуд с водой, чтобы павшие от прогоревшей лучины угольки и случайные искры не наделали пожара. Меняли лучину и вообще следили за освещением ученики по очереди. Дополнительным источником света в школе были лампады перед образами, но все равно здесь большую часть дня царил полумрак, поскольку маленькие слюдяные оконца пропускали совсем мало света.
Кроме большого стола и длинных лавок в горнице непременно находились: доска для писания на ней грифелем, сундуки и «шкапы» для хранения книг и учебных принадлежностей. В углу, противоположном тому, в котором помещались иконы, непременно стоял «козел» — специальная лавка, на которой секли наказанных. Подле нее в деревянной бадейке вымокали приготовленные загодя розги, а на крюке, вбитом в стену, висел кожаный клейнот — ременная плеть. Порка, по уверениям знатоков тогдашней педагогики, была прекрасным средством, «вострящим ум, бодрящим память».
Впрочем, в «Стоглаве» говорилось, что учить детей следует «не яростью, не жестокостью, не гневом, но радостным страхом и любовным обычаем, и сладким поучением, и ласковым утешением». «Азбуковник» же прямо рекомендовал учителям особо не увлекаться телесными наказаниями, а больше заниматься с теми, кто плохо усваивает материал, и не позволять товарищам над ними смеяться.
По окончании молитвы ученики подходили к старосте, выдававшему книги, по которым учили. Книги были собственностью школы и составляли главную драгоценность в ней. Получив книги, ученики рассаживались по своим местам, и начинался урок. Учитель — а чаще всего это был приходской священник или диакон, — дав задание «училищной дружине», уходил служить в храм, оставляя школу на избранных им из числа старших учеников старосту и двух его помощников. Староста был фактически второй человек в школе, часто замещавший самого учителя. Училищные старосты даже имели право наказывать виновных в нарушениях школьных порядков.
Жизнь школы была расписана правилами: даже пить воду дозволялось только трижды в день и «ради нужды на двор отходити» можно было, с разрешения старосты, считанные разы. Особенное правило запрещало ученикам пересказывать вне стен школы то, что в ней происходит. Поэтому услышать столь часто употребляемую нынче формулу «Без родителей в школу не приходи» из уст тогдашнего учителя было невозможно. Ученика наставляли «по-свойски», без отеческого вмешательства. Родители же, вверив сына учителю, лишь по плодам учения могли судить о том, как их чадо «школят».
О размере и форме вознаграждения учительских трудов уславливались заранее — обычно за обучение детей родители платили частью натурой, частью деньгами, по взаимной договоренности. Помимо платы в училище свято соблюдался обычай «кормить учителя»: в праздничные дни ученики приходили к своему «мастеру» на «поклон», принося из дому «гостинчик» — чаще всего съестные припасы к семейному столу.
