Настороже я поднялся, переоделся в Колькину… уже мою, надо привыкать, одежду и вышел за дедом. Вообще, насторожен я как раз из-за вот таких оговорок, что у меня (пусть и только в мыслях) проскакивают. Три дня терзаний собственного разума и вдалбливание себе в мозг новых истин не прошли даром. Теперь на мир смотрел крайне вывихнуто, но… уже глазами Кольки не только в буквальном смысле.
В помещении, что я называл холлом, уживались маленькая кухонька (уже без русской печи, но еще без электрической), обеденный стол и диван с крошечным телевизором, включение которого сопровождалось всегда большим дедовским шумом, убрав из которого всю обсценную лексику, можно было получить обратно свою тишину. Продолжалось это великолепие узким и темным коридорчиком, ведущим в сени. Домик был немолодой и не сказать, чтобы сильно ухоженный. Складывалось ощущение, что убираются тут добросовестно, но очень редко. Это объяснимо, если принять во внимание, что кроме деда и мамы никого дома нет.
Прошли мы с дедом за стол, сели завтракать. Повисла тишина, нарушаемая стуком ложек и тихим хрум-хрум-хрум. Не сговариваясь, мы решили перенести разговор на потом.
Не прошло и 5 минут, как я с сожалением, достойным иного крупного провала, отодвинул опустевшую тарелку и поднял глаза на деда.
– Я вижу в твоих глазах рой вопросов. Задавай. – сказал Эрнест Михалыч спокойно.
«Ну, Коляшка, твой дебют, не просри его», – выдал я себе мысленное напутствие и начал. – Эрнест Михалыч, дед. Сказать я хочу действительно довольно много, прошу, выслушай меня, а потом хоть потоп. Я не врач и тонкостей дела не понимаю, но кажется, что попробовав на прочность землю лбом, я действительно получил на некоторое время, скажем так, легкое помутнение… Сейчас, слава богу, это ушло и, надеюсь, целиком и навсегда. Но вот воспоминания ко мне не вернулись и, чую я, что и не вернутся. В связи с этим есть такое предложение: ты введешь меня в курс дела, рассказав мне все, что забыто, я получу справку об амнезии и жить будем дальше нормально. Можешь спросить у мамы, но думается мне, что больше последствий не будет, нарушений я в себе иных не замечаю… Понимаешь, я нормально думаю, хожу, вижу, слышу, помню то, что произошло после удара, какие-то базовые знания во мне тоже остались, но вот как устроено, ну, например, наше общество и кто там сейчас наш злобный враг, я не знаю. Я не помню историю, наверняка не помню еще и какие-то другие… особенные вещи… так сказать, «надстройку». Вот как работает это устройство? Почему оно работает? – я указал на газовую плиту. – Почему… В общем, много у меня вопросов… Дед, я понимаю, что всего рассказать с бухты-барахты ты мне не можешь, да и воспринять все это на слух очень трудно. Достань для меня детские энциклопедии, учебники школьные, что угодно, призванное познакомить детей с миром! От тебя я только этого прошу, и через время, поверь, я войду в нормальный ритм жизни…
– Хорошо, – сказал дед, встал и, не прощаясь, вышел из дома.
Я сидел с таким видом, будто снова головой стукнулся. План вот этого разговора, долгие увещевания, бесконечные слова о том, что всё со мной хорошо и не нужно мне в психушку, я представлял и обстоятельно планировал, а вот такого ответа я никак не мог ожидать. Посмотрим, что будет дальше. Сейчас же у меня вот так резко образовался информационный вакуум. До этого мой мозг был занят насильственным принятием всего происходящего и изобретением линии поведения, скоро я получу туеву хучу, как я надеюсь, информации об этом мире, и недостатка информации у меня не будет.
Что делать сейчас? Изучать окружающий меня мир самым простым и натуральным образом.
Выходя во двор, я стукнулся головой о традиционно низкую дверь в сени, там накинул первые попавшиеся калоши и вышел во двор, потирая столь многострадальный затылок. Улица встретила меня радушно. Погода просто песня! Ну, вернее, ее последний куплет. На этот маленький эдем, пригретый ласковым уже почти-почти летним солнцем, со склона накатывала армада бесчисленных туч: сначала, изгнанные со старых мест, шли белые расплющенные облачка, а уже за ними издалека накатывали такие мокрые и холодные свинцовые тучи, их края бурлили завихрениями, создававшими ощущение, что туча вот-вот поглотит сама себя.
И как же для меня сейчас было это символично. Точно так же изменилась и моя жизнь каких-то 3 дня назад. Нет, я был не склонен считать нынешние обстоятельства чем-то ужасным, мне было даже очень интересно происходящее. Но, несмотря на всю мою браваду, многодневное вдалбливание в мозг новых истин и копирование книжных попаданцев в части «отставить интеллигентские рефлексии», новая реальность еще давила на меня грузом единоразовой потери всех близких того мира. Даже не важно, брежу я сейчас или правда в другом мире, увидеть их мне вряд ли еще удастся.
