– И где же теперь этот бедолага Костя? – участливо спрашиваю я, ибо такой тон лучше всего соответствует не столько трагедии самого Кости, сколько участи ни в чем не повинного Семена Гавриловича, вихрем событий засосанного в эту историю и неизвестно за что пострадавшего.
– А! Ему хорошо, он на свободе, – вздыхает Семен Гаврилович с видом узника, заточенного в крепость.
– То есть, – пытаюсь конкретизировать я, – что значит «на свободе»?
– Это значит у мамы, – снова вздыхает Семен Гаврилович, на этот раз так, что, кажется, может разжалобить камни. – А мама у него шеф-повар в «Перекопе». Вам все понятно? Она как-нибудь выдержит на своей шее трех таких бездельников как ее драгоценный Костя.
Нам никто не мешает, и беседа наша мирно течет дальше.
В конце концов я узнаю не только фамилию Кости и его адрес, но и кое-что о его характере, семье и даже друзьях. Семен Гаврилович, при всей его вялости, даже ипохондрии, а также презрении к людским делам и страстям, оказывается человеком поразительно информированным, к тому же с философским складом ума, склонным к анализу и обобщениям. И потому лично для меня его «служба внимания» оказывается совершенно бесценной.
– Что губит Костю? – брюзгливо рассуждает Семен Гаврилович, тусклым взглядом упираясь куда-то в пространство. – Его губит мама. И губит папа. Мама его губит любовью. Папа – пусть земля ему будет пухом, он спился – губит его своими генами. При таких генах Косте для воспитания нужна не мама, а николаевский фельдфебель с розгами. Это уж я вам говорю. Иначе получится не человек, а комок грязи. Что постепенно и случилось. Об Костю сейчас можно только испачкаться. А каждый человек ищет для себя подходящую среду обитания. Вы заметили? И чаще всего дурная компания не засасывает, а привлекает. Уверяю вас. Вы, кажется, учитель?
– Откуда вы знаете? – изумляюсь я.
– А! Откуда только теперь не поступает информация, знаете. Так вот, слушайте меня, и вы станете, не скажу – умнее, но мудрее. Это уж точно. Костя это тоже продукт, вы понимаете? И он тоже учился когда-то в вашей школе.
– В моей?..
– Ну, ну. Не понимайте буквально. Там у вас есть свой Костя.
– Согласен. Но вы начали говорить о среде его обитания, – напоминаю я.
– Да, так вот. Костя именно нашел себе такую среду. Там один красивей другого, я вам доложу. Возьмите хотя бы этого пропойцу Мотьку, нашего водопроводчика. Вы думаете, почему у нас тут все краны текут, и горячая вода то идет, то нет? А потому, что ведает этим всем вечно пьяный Мотька. Когда у него, не дай бог, откроется наконец язва, у нас горячая вода будет без перебоя. Это я вам говорю. А пока я не могу провести соревнование по плаванию. Слава богу, Мотька еще здоров.
Наша беседа подходит к концу, и я самым сердечным образом прощаюсь с Семеном Гавриловичем. Более содержательного собеседника я тут еще не встречал. Это просто счастье, что меня осенило побеседовать с ним.
Теперь я себя чувствую почти готовым к довольно сложной, по многим причинам, встрече с этим самым Костей. На этом, я надеюсь, и закончится операция, ради которой я сюда прилетел.
…Под вечер возле старинного здания грязелечебницы у меня происходит встреча с Дагиром. В центре нашего внимания теперь только Костя. Я прошу уточнить его адрес и постараться выяснить, был ли он две недели назад в Москве, а также каков его образ жизни сейчас, где бывает, с кем встречается.
Ну, а если у Дагира останется время, то неплохо бы узнать, что за «дядечка» в прошлом году жил в санатории за месяц до Веры, «племянницу» которого пытался соблазнить любвеобильный Костя.
– Сколько тебе на все это надо времени? – спрашиваю я.
– Ну, адрес-то я уточню еще сегодня, – говорит Дагир. – А вот дальше… Два дня надо, Виталий. Чтоб как следует, понимаешь.
– Давай на второй день. То есть послезавтра, во второй половине дня, – уточняю я. – Чтобы вечером можно было уже действовать. Договорились?
– Ай, спешишь. Ну, постараюсь.
– И вот еще что. Не трогай Мотьку. С ним я сам займусь. Это будет запасный путь к Косте.
Мы расстаемся, и я не спеша возвращаюсь к себе в санаторий. Моросит дождь. Но тепло и даже душно под густыми кронами деревьев. Из санаториев, мимо которых я прохожу, доносится музыка. На улицах пустынно. Свет ламп над мостовой не пробивается на тротуар. Я шагаю словно в темном коридоре. Вот и перекресток. Большие каменные вазы с цветами перегораживают здесь мостовую.
Я сворачиваю за угол и вскоре добираюсь до своего санатория.
После ужина мы идем с моим соседом по комнате Витей Богдановым играть в бильярд. По дороге я останавливаюсь поболтать с дежурной. И, между прочим, узнаю, кто из слесарей и водопроводчиков дежурит сегодня ночью. Но Мотьки среди них не оказывается. И я с полным правом иду в бильярдную, где Виктор, поджидая меня, уже выбирает себе кий по руке, потом складывает на столе треугольник шаров и нетерпеливо поглядывает на дверь.
