– Ничего не говорил. Ее на месте еще не было. Боюсь, как бы без меня не дозвонился. Ты когда приедешь?
– Часа через полтора.
– Придумали кое-чего?
– Не без того. А Леха ничего по делу не говорил?
– Нет. Опасается, я вижу. Очень насторожен.
– Ладно. Вы номер, который он набирал, не заметили?
– А как же? Пиши.
Илья Захарович диктует мне номер телефона. Экий молодец. Глаза такие, что молодой позавидует.
Мы прощаемся. Я передаю номер телефона Вале.
– Уточни, что это за учреждение, и кто такая Муза Владимировна, где живет, ну, и все прочее, что требуется.
Через час я уже мчусь в машине к Илье Захаровичу, по дороге лихорадочно соображая, как себя там вести.
Врываюсь я в маленькую квартиру как буря, не то испуганный, не то обозленный, это пусть уже Леха сам решает. И, едва успев поздороваться, накидываюсь на него:
– Что ж ты, дурила, наделал? Ведь труп-то нашли.
Леха, опешив от моего напора, секунду смотрит молча на меня, потом неуверенно говорит:
– Не…
– Вот тебе и «не». Приметы же сходятся!
– Какие такие приметы? – не понимает Леха.
– Да твои, дурья голова, твои!
– Ну да?
Леха пугается. Он даже меняется в лице. А маленькие черные глазки под припухшими веками продолжают зло и недоверчиво буравить меня.
– Уж будь спокоен, – говорю я. – В Москву небось попал. Это тебе не под алычой пузо греть… – и деловито спрашиваю. – Где ты его хоть завалил, какой примерно район?
– А я знаю ваши районы? – пожимает широченными плечами Леха. – Почем я знаю какой?
– Ну, ты хоть примету дай. Я Москву всю обегал.
– А тебе зачем?
– Во, доска! – призываю я в свидетели Илью Захаровича и снова обращаюсь к Лехе: – Ты соображаешь, куда попал? Да если тебя ищут по мокрому делу, то целый ты отсюда не выберешься, понял?
– Сам – нипочем, – подтверждает Илья Захарович. – Если только кто поможет.
– А что он, к примеру, сделать может? – довольно нервно спрашивает Леха, торопливо закуривая и, словно на улице, прикрывая спичку ладонями, потом откидывается на спинку стула и испытующе смотрит на меня.
– Что может сделать? – переспрашиваю я. – Да все, что потребуется. К примеру, скажем, маслят добыть, как договорились. Не передумал?
– Ты что? – оживляется Леха. – А ну, давай.
– Нет, милый человек, – спокойно качаю я головой. – Связываться с тобой таким делом я погожу. Мои маслята небось не в лесу растут. И мне еще свобода не надоела. А за такие дела знаешь, что отламывается?
– Чего же ты ждать собрался?
– А вот охота мне, понимаешь, знать, в самом деле тебя ищут, или тут ошибочка вышла.
– Ты же говоришь, ищут, – хмурится Леха. – Или брешешь?
– Брешет пес! – огрызаюсь я. – А твои приметы вроде бы те самые, что мне шепнули, – я вглядываюсь в Лехину круглую рожу. – Но все дело в трупе. Где ты его завалил?
– Говорю, не знаю.
– Темнишь, Леха? – угрожающе говорю я. – Ну, гляди. Сам все равно теперь из Москвы не выберешься. Захлопнуло тебя здесь.
И я энергично сжимаю перед его носом кулак.
Лехе становится явно не по себе, он нервно затягивается и яростно мнет недокуренную сигарету в стеклянной пепельнице.
– Ладно, – решается он. – Сейчас вспомним.
Леха морщит лоб и энергично скребет затылок.
– Значит, так, – говорит он. – Здоровущая церковь там недалеко. Видно ее с того двора даже. Потом, вокзалы рядом. Вот в том дворе мы его… вечером.
«Мы»! Леха впервые сказал «мы».
– Неужто пальнули? – пугается Илья Захарович.
– Еще чего, – самодовольно усмехается Леха. – Мы его – чик! И не кашляй. А потом Чума камнем по лампочке. И тикать.
– Так, может, вы его не до смерти? – спрашиваю я и с трудом подавляю даже малейшую нотку надежды в своем голосе.
– Все точно, – отвечает Леха. – Не дышал уже.
– Да ведь вы утекли, – настаиваю я.
– Вернулись потом. В сарай чей-то затащили. И за доски спрятали. Теперь до весны, это точно, – словно сам себя успокаивая, говорит Леха.
– А сарай-то чей был? – продолжаю расспрашивать я.
– Хрен его знает. Мы петлю вывернули, а потом на место поставили. Так что ничего они не нашли, брехня все, – убежденно заключает Леха.
И лениво тянется снова к сигаретам.
– А что, Леха, не страшно тебе было убивать, а? – спрашивает Илья Захарович, и я вижу, как чуть заметно задрожали вдруг толстые Лехины пальцы, в которых он уже зажал сигарету.
– Чего ж тут страшного? – храбрясь, отвечает он. – Чик и… готово.
– Много страшного, – вздыхает Илья Захарович. – Если в первый раз, конечно. Человеческая жизнь, Леха, чего-нибудь стоит. Что твоя, что другого. Как считаешь? Охота тебе, скажем, помереть?
– Кому ж охота?
– Ну вот. А ты говоришь, отнять ее не страшно.
– Пьяный я был, – хмуро говорит Леха, отводя глаза и стараясь не смотреть на свои руки.
Нет, совсем не спокойно у него на душе, мутно там, тошно и страшно, я же вижу. И это больше, чем любые его слова, свидетельствует о том, что Леха и в самом деле замешан в таком жутком преступлении как убийство. И замешан, оказывается, не один. Но мы, однако, ничего об этом убийстве не слышали. Неужели они на самом деле спрятали труп в каком-то сарае?
