Парень не обернулся, лишь сгорбился сильнее, Абу мог бы его догнать, снова надавить на нужные точки, но он решил, что, если побежит за ним, потеряет преимущество, покажет слабину. Нет, они оба привыкли к тому, что он повторяет только один раз и никогда ни за кем не бегает, его слово – закон, потому что он заварил эту кашу, он вытащил Томаша из дерьма и одел в царские одежки. Никуда не денется, решил Абу, закрывая дверь, он даже не стал ждать, пока парень скроется за поворотом, как всегда, перебесится и сделает, как я сказал. Так было и так будет.
Абу не знал, что этот раз отличается от всех остальных, не знал, как глубоко засели в парне все его слова и как сильно отравили. А еще он никак не мог учесть и понять злость того, кого никогда не любили, никогда не уважали, злость отвергнутого миром одинокого человека, привыкшего к плохому и не верящего в хорошее. Абу был уверен, что приручил его, но не знал, что нельзя приручить неудержимую злость на мир, который слишком долго и методично разрушал в человеке веру в добро, нельзя приручить собаку, которую слишком долго обижали люди, она будет иногда вилять хвостом, но никогда не поверит и не признает над собой хозяина. В этом Абу ошибся, и эта ошибка стоила ему всех его трудов.
Но в тот вечер пятницы он еще об этом не знал, все было хорошо, все шло по плану. А эта истерика, парень слишком часто устраивал «концерты мартовских котов», и Абу никак на них не реагировал, все псевдолидеры по природе своей истеричны, этим они и увлекают за собой, но за каждым кривляющимся и толкающим пламенные речи клоуном всегда стоит темный король, правящий массами железной рукой, одетой в эту яркую перчатку. Миром правят единицы, теперь он точно это знал, и эти люди не любят светиться.
После ухода Томаша он напрочь забыл о нем и об их разговоре, ему надо было помнить слишком многое, чтобы растрачивать свою память на такую ерунду. Весь день он провел в делах, а когда стемнело, вышел на крыльцо, погасив в доме весь свет, так он был невидим, а это он любил. Он часто сидел на крыльце и смотрел на огни города, похожие на россыпь драгоценных камней или на нитки бус, если он смотрел на какие-нибудь длинные проспекты. Он был совершенно спокоен, даже вспомнив о Томаше, он не разозлился, зачем тратить нервы на мелочи, если уж он сумел сохранить спокойствие во время самого взрыва, то уж сейчас это точно никак не влияло на его настроение.
Он где-то там, в этом грязном от греха городе, думал Абу, но ничего, скоро этот дурак с моей помощью сам умоет этот город в крови, ибо только кровь очищает от скверны. Что он делает сейчас, задался вопросом Абу, наверное, сидит в каком-нибудь дешевом баре или в своей конуре с такими же психами, как и сам, и толкает им пламенные речи. А психи это любят, для них это все равно что пища. Наверное, так он изливает свою обиду за очередное поражение. Все они одинаковы, эти слабаки, получив пинок от кого-то посильнее, они сначала плачут, а потом находят себе новое русло для выхода своих многочисленных обид. Так и он, подумал Абу, проиграл тут и, наверное, сейчас вовсю ругает правительство или, может, бьет свою девку, все закономерно, мир – это великая лестница, где все плохое идет по цепочке вниз, от более сильного к более слабому.
Но мысли о Томаше надолго никогда не задерживались в голове Абу, у него были кандидаты и поважнее, и поинтереснее, например, Роби. Где он сейчас? На какой-нибудь своей роскошной вилле? Или в забытой Аллахом стране продает смерть таким, как этот глупый чех? Пакует ли он уже чемоданы? Готов ли его смокинг, ведь уже завтра вечером он будет здесь, чтобы сделать мечту Абу Хасана реальностью.
Завтра, крутилось слово в голове Абу, завтра. Меньше суток осталось до начала Весеннего бала, меньше суток до начала кошмара для этого города. И как же приятно было сидеть на это ветхом крыльце и точно знать, что механизм работает четко, как золотые часы, что лежали сейчас на прикроватном столике в спальне. Спать ему еще не хотелось, слишком хорошее у него было настроение, а других развлечений в темноте не было, (свет он включал крайне редко и только по крайней необходимости) вот он и сидел, и смотрел на город, который уничтожил бы одним махом, если бы Аллах дал ему такую силу. Но, как говорил его отец, мир его праху: если Аллах будет все делать сам, то что тогда будешь делать ты?
– Все, чтобы не посрамить имя отца. – Прошептал Абу, глядя на россыпь огней и темные силуэту замороженных строек, окружающих его домик, – все, что и положено мужчине. И да прибудет со мной Аллах Всемогущий, а я не отступлю.
Просидев так неопределенное количество времени, Абу встал и зашел в дом, но уже через пять минут вернулся с плеером, он загрузил в него программу ускоренного изучения испанского и теперь, вставив наушник в одно ухо – одно он всегда оставлял свободным, осторожность въелась в каждую клеточку его тела – он снова расположился на скрипящих ступеньках крыльца и, спрятав плеер в карман, чтобы не было света, продолжил обучение.
