Институт полностью

Люк знал, что стоит на этом остановиться, но ему было любопытно. Он всегда был любопытным. Поэтому вместо того, чтобы уйти, он принялся колоть лёд, будто хотел измельчить его. Лёд не нуждался в измельчении, но зато от этого образовывался довольно громкий шум.

— Эйвери сказал, что деньги вы скопили для сына. Я знаю, это не моё дело…

— Это малыш Диксон, который умеет читать мысли, не так ли? Должно быть, он правда способный, хотя и писает в кровать. В его досье нет никаких розовых отметок.

— Да, он. — Люк продолжал ворошить лёд совком.

— Что ж, он прав. Это было церковное усыновление, сразу после рождения моего мальчика. Я хотела оставить его, но мой пастор и моя мать отговорили меня. Кобель, за которого я вышла, никогда не хотел детей, так что он мой единственный. Тебе это действительно интересно, Люк?

— Да. — Но затягивать разговор было опасно. Они могли не слышать, но могли наблюдать.

— Когда у меня начались боли в спине, мне захотелось узнать, что с ним стало, и я выяснила это. Государственные службы не выдают данных о детях, но церковь хранит записи об усыновлениях, начиная с 1950 года, а у меня был пароль от компьютера. Пастор держит его прямо под клавиатурой в приходском доме. Мой мальчик живёт всего в двух городах от места моего проживания в Вермонте. Он заканчивает школу. Хочет пойти в колледж. Да, это я тоже выяснила. Мой сын хочет пойти в колледж. Вот, для чего мне нужны деньги, а не для оплаты счетов этой поганой скотины.

Она вытерла глаза рукавом — быстрым, почти машинальным движением.

Он закрыл крышку ледогенератора и выпрямился.

— Поберегите спину, Морин.

— Обязательно.

Но, что, если это рак? Именно так она и думала. Он это знал.

Когда он развернулся, она коснулась его плеча и придвинулась к нему. У неё был неприятных запах изо рта. Запах больного человека.

— Он не должен знать, откуда взялись деньги. Но он должен получить их. И, Люк? Делай, что они говорят. Делай всё, что они говорят. — Она замолчала. — И если захочешь с кем-то что-то обсудить… делай это здесь.

— Я думал, тут есть другие места, где…

— Делай здесь, — повторила она, и покатила свою тележку обратно туда, откуда пришла.

19

Вернувшись на игровую площадку, Люк с удивлением увидел, что Ники играет в КОНЯ с Гарри Кроссом. Они смеялись, толкались и препирались друг с другом, будто были друзьями с первого класса. Хелен сидела за столиком и играла с Эйвери в «Пьяницу» с двумя колодами. Люк сел рядом с ней и спросил, кто выигрывает.

— Трудно сказать, — ответила Хелен. — В прошлый раз выиграл Эйвери, а сейчас идём ровно.

— Она считает это скучным дерьмом, но старается быть вежливой, — сказал Эйвери. — Разве не так, Хелен?

— Всё так, мелкий ты Крескин[68], всё так. После этого играем в слэп-джек[69]. И ты будешь не в восторге, потому что у меня твёрдая рука.

Люк огляделся и вдруг ощутил беспокойство. От чего перед его глазами за мгновение появился рой точек и тут же исчез.

— Где Калиша? Они ведь не…

— Нет, нет, они не забрали её. Она принимаешь душ.

— Она нравится Люку, — произнёс Эйвери. — Очень нравится.

— Эйвери?

— Что, Хелен?

— Есть вещи, о которых не стоит болтать.

— Почему?

— По кочану и по капусте. — Она вдруг отвела взгляд и провела рукой по своим разноцветным волосам — возможно, чтобы скрыть дрожь в голосе. Если так, то это не сработало.

— Что с тобой? — спросил Люк.

— Спроси мелкого Крескина. Он всё видит, всё знает.

— Ей засунули градусник в задницу, — сказал Эйвери.

— Ох, — произнёс Люк.

— Точно, — сказал Хелен. — Знаешь, как это, блядь, оскорбительно?

— Унизительно, — сказал Люк.

— А ещё приятно и восхитительно, — сказала Хелен, и они оба засмеялись. Хелен — со слезами на глазах, но смех есть смех, и здесь он был настоящим сокровищем.

— Я не понял, — сказал Эйвери. — Как это может быть приятно и восхитительно от градусника в заднице?

— Нужно достать его и облизать, — сказал Люк, и они все покатились со смеху.

Хелен ударила кулаком по столу, от чего разлетелись карты.

— Господи, я описалась, не смотрите! — И она убежала, чуть не сбив Джорджа с ног, когда он выходил наружу, жуя арахисовое лукошко.

— Что это с ней? — спросил Джордж.

— Описалась, — буднично ответил Эйвери. — Прошлой ночью я написал в кровать, так что я могу её понять.

— Спасибо, что поделился с нами, — улыбаясь сказал Люк. — Иди поиграй в КОНЯ с Ники и новичком.

— Ты псих? Они слишком большие, и Гарри уже толкал меня.

— Тогда иди попрыгай на батуте.

— Надоело.

— Всё равно иди. Я хочу поговорить с Джорджем.

— Об огнях? Каких огнях?

«Этот паренёк пугает меня», — подумал Люк.

— Иди Эйвестер. Покажи мне парочку своих передних кувырков.

— И попытайся не свернуть шею, — сказал Джордж. — А если свернёшь, я спою You Are So Beautiful на твоих похоронах.

Эйвери пару секунд пристально смотрел на Джорджа, а затем сказал:

— Но ты же ненавидишь эту песню.

— Да, — сказал Джордж. — Всё так. То, что я сказал, называется сатирой. Или иронией. Я всегда смешиваю два этих понятия. Теперь иди. Ноги в руки и вперёд.

Они смотрели, как он плетётся к батуту.