Люк ел, спал, бодрствовал, и снова ел. Вскоре он выучил меню наизусть и вместе с другими детьми язвительно аплодировал, когда в нём что-то менялось. В какие-то дни были тесты. Иногда — уколы. Иногда — и то и другое. А иногда — не было ничего. Он пары уколов ему становилось дурно. Но в основном, последствий не было. Ему больше ни разу не сдавливало горло, чему он был очень рад. Он зависал на игровой площадке. Смотрел телевизор, заведя знакомство с Опрой, Эллен, доктором Филом, судьёй Джуди[73]. Он смотрел на «Ютьюбе» ролики с котами, разглядывающими себя в зеркале, и с собаками, ловящими фрисби. Иногда смотрел в одиночестве, иногда с другими детьми. Когда Гарри входил в его комнату, за ним хвостиком входили близнецы, требуя мультики. Когда Люк заходил в комнату Гарри, близнецы почти всегда были там. Гарри не волновали мультики. Ему нравился рестлинг, бои в клетках и куча-мала в НАСКАР[74]. Обычно он приветствовал Люка словами: «Зацени видос». Близнецы сидели над раскрасками, которых у санитаров, казалось, был нескончаемый запас. Обычно они не выходили за пределы контуров, но однажды вышли и много при этом гоготали, от чего Люк решил, что они были либо пьяны, либо под кайфом. Когда он спросил Гарри, тот сказал, что они хотели попробовать. Ему хватило такта изобразить стыд, а когда их стошнило (в тандеме, как они делали и всё остальное), ему хватило такта изобразить ещё больший стыд. И он убрал за ними. В один из дней Хелен сделала тройной кувырок на батуте, рассмеялась, поклонилась, а потом разрыдалась и не хотела успокаиваться. Когда Люк попытался утешить её, Хелен начала колотить его своими маленькими кулачками: бах-бах-бах. Какое-то время Люк обыгрывал всех в шахматы, а когда надоело, начала поддаваться, что было для него на удивление трудно.
Ему казалось, что он спал, даже когда бодрствовал. Он чувствовал, что его айкью снижается, как уровень воды в кулере, потому что кто-то не докрутил кран. Он отмечал дни этого чуждого лета в календаре на своём компьютере. Помимо просмотра роликов на «Ютьюбе», он пользовался ноутбуком — за одним важным исключением, — только, чтобы переписываться с Джорджем и Хелен. Он никогда не начинал диалог первым и старался завершать его как можно скорее.
«Что за хрень с тобой творится? — как-то раз написала Хелен».
«Ничего, — написал он в ответ».
«Как думаешь, почему мы всё ещё в Передней Половине? — спросил Джордж. Не то, чтобы я жалуюсь».
«Не знаю, — ответил Люк и вышел из сети».
Он обнаружил, что не трудно скрыть своё горе от санитаров, техников и докторов; они привыкли иметь дело с понурыми детьми. Но даже в своём глубоком несчастье, он вспоминал о том ярком образе, который спроецировал Эйвери: канарейка, выпархивающая из клетки.
Его скорбный сон наяву иногда был пронизан яркими обрывками воспоминаний, которые всегда являлись внезапно: его отец, поливающий его из садового шланга; его отец, кидающий мяч, стоя спиной к кольцу, и Люк, пытающийся поставить блок, а затем оба они, со смехом падающие на траву; его мать, несущая ему здоровенный торт с горящими свечами со словами «Ты уже такой большой»; его мать и отец, энергично танцующие на кухне под песню Рианны «Pon de Replay». Это были чудесные воспоминания, но обжигали, как крапива.
Когда он не думал об
