Институт полностью

Люк двинулся вперед, забор и деревня были слева от него, край леса — справа. И снова ему пришлось бороться с желанием поторопиться, особенно теперь, когда он видел все немного лучше. Время, проведенное рядом с Морин, было недолгим, отчасти потому, что если их беседа затянулась бы, это могло вызвать подозрение, а отчасти потому, что Люк слишком боялся, что демонстративное хватание Эйвери за нос может выдать их игру. В результате он понятия не имел, где может быть этот шарф, и боялся его упустить.

Оказалось, что это не проблема. Морин привязала его к низко свисающей ветке высокой сосны как раз перед тем местом, где забор делал поворот налево от леса. Люк снял его и обвязал вокруг талии, не желая оставлять столь очевидный след тем, кто вскоре будет его преследовать. Это заставило его задуматься, сколько времени пройдет, прежде чем Миссис Сигсби и Стэкхаус узнают и поймут, кто помог ему бежать. Совсем немного, наверное.

Расскажи им все, Морин, — подумал он. Не заставляй их подвергать тебя пыткам. Потому что если ты попытаешься проявить стойкость, они обязательно это сделают, а ты слишком стара и слишком больна для бака.

Яркий свет у здания, которое могло быть фирменным магазином, теперь остался далеко позади, и Люку пришлось внимательно оглядеться, прежде чем он нашел старую дорогу, ведущую в лес, ту, по которой возили нарубленную древесину, возможно, поколения назад. Рядом с маршрутом своего движения он заметил густые заросли черники, и, несмотря на необходимость поторопиться, он остановился, чтобы набрать две пригоршни и бросить их в рот. Они были сладкие и вкусные. Они имели вкус свободы.

Как только он вышел на старую дорогу, идти по ней стало легко, даже в темноте. На её подвергнутом эрозии центре рос густой подлесок, а двойная полоса сорняков покрывала то, что когда-то было колеями. Там были упавшие ветки, через которые можно было перешагнуть (или споткнуться), но забрести вглубь леса было трудно.

Он снова попробовал считать шаги, сумел удержать довольно точный счет до четырех тысяч, потом сдался. Дорога время от времени поднималась, но в основном клонилась вниз. Пару раз он натыкался на тупики, а один раз — на заросли кустарника, такие густые, что он боялся, что старая дорога просто обрывается на этом месте, но когда он через них пробрался, то снова ее обнаружил и продолжил путь. Он понятия не имел, сколько времени прошло. Возможно, он уложился в час; но скорее, больше было похоже на два. Все, что он знал наверняка, это то, что все еще стояла ночь, и хотя находиться здесь в темноте было жутковато, особенно для городского ребенка, он надеялся, что темнота продержится еще долго. Но в это время года солнце уже к четырем часам ползло обратно на небо.

Он добрался до вершины еще одного холма и на мгновение остановился передохнуть. Он сделал это стоя. Он не очень верил, что заснет, если сядет, но мысль о том, что он может заснуть, его пугала. Адреналин, который заставлял его грести землю и лезть под забором, а потом пробираться через лес к деревне, теперь исчез. Кровотечение из порезов на спине, ноге и мочке уха прекратилось, но все эти места пульсировали и жгли. Хуже всего было с его ухом. Он осторожно к нему прикоснулся, затем отдернул пальцы, зашипев от боли сквозь стиснутые зубы. Однако не раньше, чем почувствовал там неровный сгусток крови и струп.

Я изувечил себя, подумал он. Эта мочка уха никогда не вернется на место.

— Ублюдки заставили меня это сделать, — прошептал он. — Они меня заставили.

Поскольку он не осмеливался сесть, то наклонился и обхватил руками колени — положение, в котором он не раз видел Морин. Это никак не отразилось на его спине, больной заднице или изуродованной мочке уха, но немного расслабило усталые мышцы. Он выпрямился, собираясь идти дальше, но остановился. Впереди послышался слабый звук. Какой-то стремительный, как ветер в соснах, но там, где он стоял на этом небольшом возвышении, не было даже дуновения ветерка.

Пусть это не будет галлюцинацией, подумал он. Пусть это будет по-настоящему.