– Да с первохода не вытянешь лишнего слова. Думает, что цепляться станем, а мы ж без наезда, чисто по-людски. Давай я предложу, чтоб всем интересно было! На твою шконку, Бобон, играйте! Проиграешь – будешь под ней спать, выиграешь – на ней! Сам виноват, раз тебе неинтересно без интереса. А так нормально тебе?
Наезд на собственного шныря, уже сломанного до уровня безропотного мычания, не вызвал ни у кого удивления. Бей своих – чтоб чужие боялись! Однако Бобону практически нечем было рисковать. Считался он в шахматах непревзойденным и доселе непобедимым виртуозом…
Аккуратно расставив фигуры, Бобон предложил жеребьевку и ему достались белые. Не мудрствуя лукаво он начал с заурядного хода «Е2Е4», на что Жарко ответил ходом конем.
Первоход почти не думал над ходами, предвидя каждый выпад противника как в центре поля, так и на флангах. В середине игры Бобон прозевал слона, а затем и ферзя. В эндшпиле любой ход Бобона оборачивался цугцвангом, но Жарко не спешил поставить мат, хотя возможности такие присутствовали чуть ли не после каждого хода попавшего впросак и уже трясущегося от неминуемого фиаско Бобона.
Даже не самые сведущие в этой интеллектуальной игре зэки могли подсказать нужный ход, причем в нескольких вариациях и разными фигурами, коих у Жарко осталось предостаточно, включая сокрушающего ферзя, но помалкивали. В зоне – каждый за себя, и у каждого свой статус.
Гоблин недовольно поглядывал на свой несостоявшийся таран в виде переоцененного шахматного гения, и готов был слить собственного человека в парашу. При этом ненависть к первоходу выдавливала глаза из орбит.
Все ждали сакраментального слова «Мат!». Но Жарко медлил до последнего, и методично щелкал фигуры и пешки своего противника, пока у Бобона в распоряжении не остался один король. Но и тут произошла какая-то невообразимая метаморфоза.
Жарко произнес совсем другое и совершенно неожиданное, неизвестное большинству зрителей слово:
– Пат…
– Что еще за пат? – не понял Гоблин.
– Ничья.
– Как так ничья, у Бобона же ни одной фигуры?
– Это в шахматах не имеет значения. Король спасен по моему решению, хоть и остался без армии.
– Не понял, то есть ты поддавался? Вы в шахматы играли или в поддавки?
– В шахматы, – ответил Зиновий.
– Так что ж ты мат не поставил?
– Не захотел. Пусть король живет. Я его спас.
– Ты чо? – взбеленился Гоблин, казалось, он в одно мгновение раздуется от нахлынувшей злобы и лопнет.
И вот тут состоялся выход Кузьмича. Он появился как всегда из ниоткуда, с неизменной расческой в руке.
– Что за шум, а драки нет? Опять ты наезжаешь на пацана по беспределу, Гоблин. Сказали же тебе – пат! Ничья, значит. Все, разбежались по нарам. А ты, первоход, ко мне давай, базар есть.
Все подчинились и даже Гоблин нехотя удалился на свое место.
За столом у Кузьмича чай разлили на две кружки. Пахан хотел «перетереть» с новичком глазу на глаз, поэтому шестерки «закрыли уши».
– Вижу, хитер ты, Жарко, отчего не выиграл у Бобона, мог же? Мастак ты в этой игре.
– Я выиграл тем, что не выиграл. Парадокс, – ответил Зиновий. – Спас чужого короля, но оставил его без армии. Без армии он не страшен.
– На что намекаешь? – сощурился догадливый пахан.
– На то, что ситуация со мной глаза и вам раскрыла, ведь поняли вы, кто на ваш авторитет посягает, – разложил все по полочкам Зиновий.
– Стало быть, спас ты меня? И я тебе обязан? А может, до конца пойдешь, коль в спасители записался, когда я никого не звал себя спасать? А то ведь выходит, на мокрое дело ты меня толкаешь, а не спасаешь. Завалишь нашего общего неприятеля? – искоса и оценивающе взглянул на первохода пахан, но тут же откашлялся или посмеялся, по звуку Зиня не определил… – Да шучу я. Разберемся.
На следующее утро в зоне случилось ЧП. Гоблин не появился согласно распорядку на утренней поверке. Его нашли мертвым с заточкой в шее. Орудие убийства обнаружили во время шмона по наводке отрядного стукача – двойного сексота – под матрасом заключенного, пострадавшего не так давно от перелома челюсти…
После этого случая двадцатилетнего Зиновия Жарикова-Година никто в зоне не трогал. Пылинки не сдували, но он оставался вне системы, не прогибаясь ни перед администрацией, ни перед блатными.
Все восемь лет перед УДО он жил не тужил относительно спокойно. На производстве Зиновий выполнял функции «бугра» – бригадира рабочей команды. Отличался гипертрофированным чувством справедливости при нормовыработке, наказывал и поощрял за дело, старался ни с кем не конфликтовать. Когда нормативы не выполнялись, приписками не занимался, сам включался в работу, чтобы заслужить поощрение и досрочный выход на волю.
Тот социальный лифт, что предлагала зона, был для Година слишком тесен. В этих рамках развернуться столь широкой натуре не представлялось возможным. А на свободе его ждали большие дела. Там работали иные лифты, скоростные и перемещающие на самый верх, выше и быстрее, чем рисовали сокровенные мечты и диктовали непомерные амбиции…
