«Правилку» Зине устроили со старта. Гоблин с приближенными, а к свите его прилепилась чуть ли не треть «черной масти», подошел к юному Зине и, брызжа слюной, прорычал:
– Ты, Жарик, значит, людей в хате решил за людей не считать? Жарко у нас не желает ни с кем разговаривать! Может, не умеешь? Язык не под это заточен. Только лизать может, как пудель? Ты говорить не любишь? Лизать любишь?
Коленки тряслись. Но Зиновий стоял молча и смотрел в упор. Он не знал, что делать и как отвечать.
– На, полижи мой пальчик, – совал в лицо Годину свой указательный палец Гоблин. – Полижи! Или ты пососешь его? Ладно, потом обязательно отсосешь! А пока что кольщик тебе картинку на спине набьет – бабу голую, чтоб любоваться мог тот, кто свой пальчик под хвост тебе загонит!
Люди из свиты Гоблина сбили Зиню с ног. Сзади задрали робу. Позвали кольщика с машинкой и чернилами. Руки ослабевшего двадцатилетнего парня растянули и держали, будто распиная.
Кольщик не успел завершить процесс, наколол лишь «набросок» по «эскизам» Гоблина. Художества эти мало напоминали женский силуэт… Так как появился пахан и остановил «живописца». Как-то неожиданно Кузьмич «нарисовался», возник один между стоящим на коленях первоходом и без пяти минут положенцем.
– Ты, Гоблин, смотрю, суд вершишь без совета с братвой? – подкашливая, спросил Кузьмич, достав свою расческу и пригладив жидкий чубчик.
– Так а что тут спрашивать, Кузьмич? Тут полный фарш. Справедливая предъява и заслуженное наказание. Все понятно.
– А мне вот непонятно. Может, растолкуешь?
– А что конкретно не понятно? Я обосную, – дерзил Гоблин, поглядывая на своих.
– А вот, к примеру, твой шнырь ведь без уважения с любопытством своим к первоходу зашел, на нары его без спроса прыгнул. А нары – это для мужика что? Дом его, хата. А хата – это святое. К хате как мужик должен относиться? С почтением, защищать свой дом должен! Он, чай, пока не под нарами ютится, не опущенный. Выходит, без стука в хату твоя торпеда занырнула. По своей воле или науськал кто, не ясно и разбора требует. Да еще наехал фуфел на бродягу с ложной предъявой. Все статьи у первохода козырные. Фраер, да, но не лох педальный. Мохнатый сейф не вскрывал, иначе б малява пришла. А ее не поступало. Чего ж твой шнырь, Гоблин, сам за дороги ответственный, а значит, правду знавший, на парня напраслину навел и пидаром его в его же доме оскорбил. Ответит после больнички, а если запоет на правилке, что ты надоумил, то и ты ответишь.
– Кузьмич, ты чо, из-за этого малахольного отношения со мной хочешь похерить? На ровном месте из-за ничтожного повода? За мной тоже люди стоят и с воли зону греют. Я к авторитету твоему всегда с почтением, а к слову с уважением. Он же явно чушок конченый. Палец мой облизал. И член бы отсосал, – уже не так дерзко, «давая заднюю» пока только интонацией, говорил Гоблин. Глаза его бегали, а свита исчезла вместе с кольщиком.
Зиновий все еще стоял на коленях, один, руки его были свободны. Вдруг он взял в рот свой безымянный палец левой руки, тот самый, что отморозил во время злополучной лыжной гонки, и искусал его зубами изо всех сил и без крика. До момента, когда из пальца не брызнул фонтан крови.
– Если б у меня во рту, гнида, твой палец побывал, то вот что бы с ним случилось.
Второе появление ДПНК закончилось для Зиновия очередным помещением в штрафной изолятор, но в этот раз через «больничку». Там дежурила неопытная сестричка, которая плохо обработала рану. В карцере спустя неделю случился у Година обморок. На фоне начавшейся гангрены палец пришлось ампутировать.
Возвращение в барак беспалого Зиновия во второй раз сопровождалось любопытной интригой. Гоблина, растерявшего авторитет, вежливо попросили извиниться за «левую предъяву». Тот частично согласился с Кузьмичом и предложил, чтоб унижение за него пережил его «адъютант». Но Кузьмич на компромисс не согласился.
– Сам ты замутил, сам и разруливай. Сохраняй лицо как хочешь, но пацана ты обидел не по понятиям.
– Тебе важно, чтоб он на меня зла не держал, Кузьмич, это точно все, что ты хочешь? Снимешь предъяву с меня, если я закрою проблему, чисто по своему разумению?
– Закрывай, а мы посмотрим, какое твое разумение и совпадает ли оно с общим мнением… – согласился Кузьмич, понимая, что конфликт далеко не исчерпан и грозит новым витком эскалации.
Гонор Гоблина не позволял потерпеть фиаско от первохода. Он, опытный в лагерных делах, мог придумать какую угодно уловку и обернуть гиблое для него дело в свою пользу. Слишком юркий был и изворотливый…
Покушение на императора Александра II произошло, когда царь возвращался после войскового развода в Михайловском манеже. На набережной Екатерининского канала террорист бросил бомбу под ноги лошадям, и императорская карета была частично разрушена. Сам Александр не пострадал, но непредусмотрительно подошёл к задержанному метальщику. В этот момент второй террорист бросил ему под ноги вторую бомбу, смертельно ранившую императора…
