Она выключила экран. Комната снова погрузилась в полумрак. Теперь между ними не было ничего, кроме двух метров полированного дерева и её взгляда. Она не моргала. Она просто смотрела, ожидая, когда в его защите появится первая трещина.
Это произошло не сразу. Сначала он пытался выдержать её взгляд, доказать свою правоту силой воли. Но её воля была абсолютной, закалённой страхом и предательством, которое она сама совершила много лет назад.
Первым сдался его взгляд. Всего на долю секунды он метнулся в сторону, к тёмной стеклянной стене, словно ища выход. Потом на его шее дёрнулся мускул. Один раз. Непроизвольно. И наконец, он сглотнул. В мёртвой тишине комнаты этот сухой звук был похож на щелчок взводимого курка.
В его глазах не было страха. Хелен увидела там пустоту. Выжженную землю, где когда-то была воля.
Для неё это было равносильно подписанному кровью признанию.
Она ровно выдохнула. Гул в висках немного ослаб.
– Спасибо за твой отчёт. Можешь идти. Жди дальнейших инструкций.
Марко поднялся. Не говоря ни слова, он развернулся и вышел. Дверь за ним беззвучно закрылась.
Хелен осталась одна. Она смотрела на пустой стул напротив. Марко Веронези, её самый надёжный инструмент, её моральный компас, только что был списан. Она мысленно поставила галочку в протоколе.
Марко вышел из комнаты совещаний, и стерильный холод конференц-зоны сменился едва уловимым запахом озона и дорогих чистящих средств. Он шёл по мягкому серому ковру, не глядя на редких сотрудников. Его лицо было каменным, плечи расправлены.
Снаружи он был всё тем же Марко Веронези, начальником службы безопасности. Но внутри что-то оборвалось, рухнуло вниз с глухим ударом.
Он знал, что это конец. Она знала. Её молчание было страшнее любого приговора.
Он не пошёл в свой кабинет. Миновав лифтовый холл, он спустился по лестнице в фойе, кивнул охраннику и вышел на улицу. Прохладный вечерний воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Цюрих жил своей размеренной, богатой жизнью. По Банхофштрассе катились бесшумные трамваи, в витринах бутиков горел тёплый свет. Мир порядка и правил. Мир, который он защищал и который его сожрал.
Он свернул в боковой переулок и дошёл до подземного перехода. Здесь пахло сыростью и мочой. У стены стоял ряд общественных видеотерминалов — анонимных, почти не отслеживаемых. Он достал из кармана тонкую пластиковую карту и вставил её в щель.
Экран ожил, зашипев помехами. Марко набрал длинный номер. После нескольких гудков изображение стабилизировалось.
На экране появилось лицо девочки лет тринадцати. Бледное, с тёмными кругами под глазами. Она лежала на больничной койке, за её спиной виднелась стойка с капельницей. Но она улыбалась. Увидев его, она улыбнулась ещё шире.
В одно мгновение лицо Марко изменилось. Стальная жёсткость стекла с него, как маска, обнажив что-то болезненное, отчаянно-нежное. Он смотрел на экран, и казалось, одна эта эмоция удерживает его от того, чтобы рассыпаться на части. Он перешёл на итальянский. Голос стал мягким, хриплым.
– Ciao, tesoro. Как ты сегодня?
– Папа! – её голос был тонким, но радостным. – Врач сказал, что анализы лучше. Совсем немного. Он сказал, что новое лекарство… оно очень сильное.
– Я знаю, милая. Оно самое лучшее. Я же обещал.
– Ты скоро? – спросила она, и в её больших глазах промелькнула тень тоски.
Он заставил себя улыбнуться. Улыбка получилась кривой, натянутой.
– Очень скоро. Я почти закончил всю работу. И я привезу тебе тот самый шоколад. С орехами. Из той самой лавки у озера. Обещаю.
– Я буду ждать, папа. Ti voglio bene.
– Anch’io, amore mio. Больше всего на свете.
Он смотрел на неё ещё несколько секунд, впитывая её образ. Потом его палец дрогнул и нажал на кнопку отбоя. Экран погас.
Марко стоял, упершись лбом в холодное стекло терминала. Он не плакал. Слёзы были непозволительной роскошью. Он просто дышал. Глубоко, рвано. Каждый вдох — словно глоток битого стекла.
Воронов обещал оплатить экспериментальное лечение. Полностью. В лучшей клинике Женевы. Цена была простой. Информация. Маленькие, незначительные детали. Марко убеждал себя, что он не предавал Хелен. Он просто выбрал свою дочь. Но глядя сейчас на своё отражение в тёмном экране, он понимал, что солгал и ей, и себе. Он променял один вид лояльности на другой. И в мире Хелен Рихтер за это было только одно наказание.
Пентхаус Хелен был островом тишины и порядка высоко над огнями Цюриха. Стены были белыми, мебель — минималистичной. Никаких фотографий, никаких картин. Кроме одной комнаты.
Она была звукоизолирована. Вдоль стен стояли стеллажи из тёмного дерева, и на бархатных подставках покоились десятки старинных музыкальных шкатулок. Каждая — хрупкий шедевр механики и искусства. Это было её единственное убежище.